Project: Duet

Зал номер три был самым маленьким и, как показалось Йеджи, самым душным. Пустые зеркала, сливавшиеся в бесконечный коридор отражений, молчаливое пианино в углу и датчик движения, загоравшийся красным глазком под потолком — все здесь напоминало камеру. Или лабораторию для опытов над особо опасным материалом. Рюджин уже была там. Она сидела на полу, прислонившись к зеркальной стене, с наушниками в ушах, и что-то быстро записывала в блокнот. Рядом валялся скомканный пиджак. Йеджи заметила, что на ее левой руке, чуть выше запястья, появилась новая татуировка — тонкий, изогнутый штрих, похожий на звуковую волну или разлом. Она отдернула взгляд. — Я думала, ты решила сбежать, — голос Рюджин прозвучал, не отрываясь от блокнота. Она вытащила один наушник. — Ты же сказала: это всего лишь проект. Я здесь для проекта, — холодно парировала Йеджи, ставя сумку у дальней стены. — Рада, что ты усвоила правила. Рюджин встала, потянулась, и ее позвоночник хрустнул. Движение было легким, по-кошачьи грациозным, и Йеджи, ненавидя себя за это, замерла, наблюдая. Память услужливо подкинула образ: как эта же спина согревала ее под тонким одеялом в их старой, прокуренной комнате в общежитии. — Итак, тема — «Противостояние», — Рюджин подошла к центру зала, повернулась к Йеджи. Ее глаза снова стали оценивающими, профессиональными. В них не было ничего личного. Это было почти хуже ненависти. — Песня на выбор. Есть идеи? Или твои продюсеры не прислали тебе готовый плейлист? Йеджи сжала зубы. Она сама провела за подбором музыки половину ночи. — «Monster» by EXO. Контраст мужской и женской партий, агрессия, диалог. Подходит. Рюджин медленно кивнула, уголок ее рта дрогнул — не улыбка, а тень мысли. — Предсказуемо. Но… не глупо. Дай послушать твою аранжировку. Йеджи подключила телефон к колонке. Зал наполнился знакомыми, мрачными синтами. Она встала в позицию, закрыла глаза на секунду, пытаясь отстраниться от присутствия Рюджин, и запела свою партию. Голос — чистый, мощный, технически безупречный — заполнил пространство. Она вложила в него все, что могла: вызов, силу, контроль. Закончив, она открыла глаза. Рюджин сидела на полу, поджав колени, и смотрела на нее так внимательно, что Йеджи стало не по себе. — Ну? — спросила Йеджи, слыша, как в голосе прорывается нервная дрожь. — Технически — на пятерку, — отрезала Рюджин. — Эмоционально — на двойку. Ты поешь о монстре, о борьбе, но в твоем голосе нет ни капли грязи. Ни страха. Ни ярости. Он… стерильный. Как будто ты поешь инструкцию к микроволновке. Гнев, горячий и мгновенный, ударил Йеджи в голову. — А ты что, эксперт по грязи и ярости? После твоего сладкого возвращения в индустрию? — вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. Глаза Рюджин сузились. Она медленно поднялась. — Я эксперт по тому, чтобы быть настоящей. Даже если это «настоящее» — кусок дерьма, который никому не нравится. А ты… Ты все та же. Играешь роль. Даже когда поешь о противостоянии, ты пытаешься сделать это красиво. Это не противостояние, Йеджи. Это — макияж. — Может, хватит разглагольствовать и ты покажешь, как надо? — бросила Йеджи, переходя на крик. Ее щеки горели. Рюджин не ответила. Она подошла к своему телефону, пару раз ткнула в экран, и из колонок полилась та же инструментальная версия, но сведенная иначе — тяжелее, грязнее, с нарочито искаженным басом. Она не стала вставать в позицию. Она просто осталась стоять, опустив руки, и начала. И это было не пение. Это было низкое, хриплое проживание каждого слова. Голос Рюджин ломался на самых, казалось бы, сильных нотах, срывался в шепот там, где Йеджи бы дала мощь. В нем было презрение, усталость, обреченность и такая неприкрытая, сырая злость, что по коже Йеджи побежали мурашки. Она пела не о монстре извне. Она была этим монстром. Тот, что живет внутри и с которым уже не борются, а просто смиряются. Она закончила на полушепоте, и тишина, наступившая после, была оглушительной. Рюджин тяжело дышала, уставившись в пол. Йеджи ничего не могла сказать. Она была сражена. Не как соперница, а как… певица. Это было гениально. И ужасно. Потому что это была вся боль, которую она причинила, вывернутая наизнанку. — Вот так, — тихо, но четко произнесла Рюджин. — Вот что такое «противостояние». Это не красивые позы. Это когда одна часть тебя хочет убить другую. И у тебя нет выбора, кроме как это принять. Или сломаться. Флешбек. Душная приемная в JYP. Три года назад. Йеджи только что вышла из кабинета главы отбора. Ее лицо было мокрым от слез, но пустым. Решение было принято. «Либо он, либо карьера, Йеджи. Ты же понимаешь. Для девочек это… смертельно». Рюджин ждала ее в коридоре, прислонившись к стене. Увидев ее лицо, все поняла без слов. Надежда в ее глазах погасла, сменившись ледяной, мертвенной пустотой. — Они выбрали? — голос Рюджин был хриплым. Йеджи не могла говорить. Она только кивнула, глядя в пол. — Понятно, — Рюджин оттолкнулась от стены. Ее движение было резким, как удар. — Значит, я была твоей слабостью. Ошибкой, которую нужно стереть. — Нет, Рюджи, это не так, просто… — Не оправдывайся, — Рюджин перебила ее. Она подошла так близко, что Йеджи почувствовала исходящий от нее холод. — Ты выбрала свою коробочку. Прекрасно. Надеюсь, тебе там будет уютно. А мне… мне стало скучно. В этой игре. Она развернулась и ушла. И это был последний раз, когда Йеджи видела ее, пока не сегодня. В тот день исчезла не только Рюджин. Исчезла та часть Йеджи, которая еще верила, что можно быть собой. Настоящее. — Почему ты согласилась на это шоу? — внезапно спросила Йеджи, и голос ее звучал сломанно. — Чтобы мучить меня? Рюджин наконец подняла на нее взгляд. В нем не было триумфа. Только усталая, бездонная горечь. — Чтобы закрыть гештальт, Йеджи. Чтобы поставить точку. Чтобы доказать самой себе, что я могу стоять на одной сцене с тобой и не чувствовать ничего. Она наклонилась, подняла пиджак. — Но у меня не получается. Я до сих пор ненавижу тебя. И знаешь что? Это лучше, чем равнодушие. Потому что ненависть — это хоть что-то. А то, что было между нами… оно того не стоило. Очевидно. Она направилась к выходу. — Где ты? Репетиция не закончена! — крикнула ей вдогонку Йеджи. — Сегодня — закончена. Я получила все, что хотела, — Рюджин остановилась в дверях, не оборачиваясь. — Я услышала, как ты поешь. Ты все так же идеальна. И все так же пуста. Завтра будем работать над танцем. Не опаздывай. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Йеджи осталась одна в центре пустого, освещенного зала. Ее отражение в зеркалах множилось, окружив ее со всех сторон. Десятки идеальных, красивых, безупречных Йеджи. И все они смотрели на нее пустыми глазами. Она подошла к колонке, снова включила трек — свою, стерильную версию. И попробовала спеть так, как спела Рюджин. С хрипотой, со срывом, с той самой «грязью». У нее не получилось. Голос ломался не там, где надо, звучал фальшиво и жалко. Она выключила музыку. Тишина снова навалилась на нее всей своей тяжестью. «Она права, — прошептала Йеджи своему отражению. — Я пустая. И пока она здесь, рядом, эта пустота будет кричать». Она взглянула на расписание, пришпиленное к двери. Завтра — хореография. Спаринг с телом, которое она когда-то знала лучше своего. С телом, которое теперь было оружием, направленным против нее. Проект продолжался. И с каждой минутой он все меньше походил на музыкальный конкурс и все больше — на поле боя, где первой раной стало молчание после ее идеальной, безупречной, никому не нужной ноты.