Барбариски для Короля

Кот Лизы — жирный комок шерсти, который ещё вчера сожрал попугая — сладко спал на рюкзаке, когда Соня ворвалась в коммуналку. «Тварь, — прошипела девушка, выдергивая сумку из-под его брюха, — мне этот говорящий урод стоил двух стипендий». Лиза, закутанная в плед с принтом стихов Есенина, смотрела на неё с немым ужасом: «Ты правда будешь жить у Киркорова?». Соня швырнула в рюкзак пачку эскизов, ноутбук и пару джинсов с футболками — всё, что считала своим. «Ну да. Буду чистить его унитазы, стирать носки с бриллиантами и слушать, как он орёт на менеджеров». Она резко захлопнула сумку, случайно прищемив хвост кота, который взвыл и скрылся под диваном. Мастерская института пахла клеем, краской и вчерашним перегаром. Научрук — сутулый мужчина с бородой в стиле Достоевского — крутил в руках её эскиз Фантома в кроваво-красном, морщась, как будто держал гнилой фрукт. «Это не революционно, — сказал он, швыряя бумагу на стол. — Это даже не эволюционно». Соня схватила карандаш и в три штриха перечеркнула весь дизайн: «А если он будет менять цвет?». Она выхватила кусок ткани с полки — чёрный термохромный бархат, который при нагреве становился алым. «Представьте: он выходит в тени — тёмный силуэт, почти невидимка. А когда вступает под софитами…» — её пальцы резко провели по материи, оставляя след, который медленно вспыхивал кровавым оттенком. Научрук замер, потом снял очки, протирая их краем рубашки: «Это… почти гениально. Почему ты не показала это раньше?». Соня лишь хмыкнула, сбрасывая на стол ворох эскизов. «Я понятия не имела, что ткань так поведёт себя, пока вчера случайно не пролила на неё кофе», — соврала она, пряча в карман чек за материал, купленный три недели назад на последние деньги. Научрук провёл рукой по материи, наблюдая, как алая вспышка медленно угасает в черноту, словно кровь, впитывающаяся в землю. «Завтра к десяти утра будь здесь с макетом», — бросил он, уже отворачиваясь к другому студенту, но Соня заметила, как он трижды оглянулся на её стол, пока шёл к выходу. Мотоцикл завелся с третьей попытки, выплюнув клуб сизого дыма прямо в лицо проходившему мимо старосте. Соня втиснула между ног папку с эскизами, чувствуя, как холодный ветер рвёт непослушные пряди из-под шлема — тот самый шлем с наклейкой "Я люблю Цоя", который Лизка презрительно называла "кокетством панковки". Дорога вилась между особняками, где в окнах горели люстры размером с её мотоцикл, а за высокими заборами слышался лай собак, обученных рвать чужие глотки. Она свернула на аллею, усаженную голыми клёнами, и припарковалась у дома Киркорова. Дверь была не заперта — роскошная прихожая тонула в полумраке, освещённая только мерцанием камина из гостиной. Оттуда лилась тяжёлая музыка, напоминающая грозу в горах — виолончели вздымались, как волны, а медные духовые ревели, будто разъярённые быки. Соня стянула свою обувь, оставив их рядом с парой лакированных туфель на каблуке, и прошла по мраморному полу босиком. Киркоров сидел в кресле перед камином, спиной к двери, его силуэт чётко вырисовывался на фоне огня — плечи под чёрным шёлковым халатом казались шире, чем днём, а седые волосы блестели, как серебро. «Что за депрессивную херню вы слушаете?» — спросила Соня, плюхнувшись на диван рядом с ним. Киркоров не обернулся, только поднял руку, словно дирижируя невидимым оркестром. «Вагнер. «Гибель богов». Подходит к моему текущему настроению». Его голос звучал глухо, почти приглушённо, несмотря на громкость музыки. В камине трещали дрова, и пламя отражалось в хрустальных бокалах на столике, где стояла бутылка коньяка, уже наполовину опустошённая. Соня потянулась к бокалу, сделала глоток и скривилась. «Если вы будете бухать каждый день, то скоро будете похожи на Григория Лепса — лицо как у китайского фонарика, а голос — будто гравий по стеклу». Киркоров наконец повернул голову, его глаза блеснули в полумраке — то ли от злости, то ли от внезапного интереса. «Ты смеёшься надо мной? Я выгляжу как Лепс?» — он провёл рукой по лицу, будто проверяя, не расплылось ли оно уже. «Ну, пока нет. Но если продолжите в том же духе, скоро будете петь дуэтом про рюмку водки на столе», — Соня пнула его тапок ногой. Киркоров фыркнул, откинулся в кресле и выключил музыку резким жестом. «Я заказал ужин. Французская кухня». Он потянулся к пульту, включил телевизор. «И давай посмотрим кино. Сегодня говно день. Я устал». Соня приподняла бровь, глядя, как он листает фильмы в стриминговом сервисе. «А мне доплачивают за просмотр? Это же как психотерапия — слушать ваш бред и смотреть кино вместо того, чтобы чистить ваш унитаз». Киркоров замер, его палец завис над экраном, а потом медленно повернулся к ней, лицо в полутьме выглядело как маска из воска — слишком гладкое, слишком неподвижное. «Сколько?» — спросил он так серьёзно, будто обсуждал гонорар за стадионный концерт. «Тысячу в час», — бросила она наугад, уже ожидая его взрыва. Но он лишь щёлкнул пальцами, будто отмахнулся от суммы, как от назойливой мухи, и резко нажал «play» на «Красотке». «Договорились. Но если уснёшь — вычту из зарплаты». Камера крупным планом показала Джулию Робертс в мини-юбке, а Киркоров откинулся в кресле, поправляя халат на груди с видом человека, который вот-вот начнёт лекцию о «настоящем кино». Соня фыркнула, когда героиня фильма уронила улиток на пол: «Боже, вы действительно смотрите эту пошлятину?». Его пальцы сжали подлокотник — ногти впились в кожу. «Это классика», — процедил он сквозь зубы, но уголки губ дёрнулись. Она заметила, как его глаза скользнули к сцене, где герой Ричарда Гира ведёт её по бутикам — что-то знакомое и болезненное мелькнуло в его взгляде. «О, понятно, — кивнула Соня, делая вид, что осознала глубину замысла. — Фильм про то, как богатый мудак покупает женщину, а она делает вид, что это романтика. Ага, очень тонко». Киркоров резко повернулся к ней — его халат распахнулся, обнажая татуировку голубя на шее. «Ты считаешь меня таким же?» — спросил он с такой искренней обидой, будто она назвала его бездарностью, а не мудаком. Соня не моргнув, ткнула пальцем в экран: «Ну вы хоть деньги своим трудом зарабатываете. А этот красавчик — просто разрушает уязвимые компании». На его лице сначала мелькнуло негодование, потом недоумение, а затем — неожиданный смешок, переросший в настоящий хохот, от которого он схватился за живот. Когда смех стих, Киркоров вытер уголки глаз безымянным пальцем с кольцом в виде короны. «А у вас, кстати, был лимузин? — спросила Соня, лёжа на животе и болтая ногами в воздухе. — Ну, когда вы был молодой и глупый? Белый, с шампанским внутри и сомнительными моральными принципами?» Его палец замер над пультом, бровь поднялась так высоко, что почти скрылась под седыми прядями. «Был, — признался он после паузы, — золотой. Но я его продал после развода». Соня присвистнула: «Ого, золотой лимузин. Да вы просто Джеймс Бонд из русской попсы». Дверной звонок прозвучал как спасение — Киркоров резко встал, поправляя халат, и двинулся к двери с видом человека, который только что избежал расстрела. Соня услышала шепот за дверью — не «спасибо», а скорее «уходите быстрее». Он вернулся с двумя матово-чёрными лотками, которые выглядели так, будто их доставили не из ресторана, а с орбитальной станции. «Фуагра, улитки в чесночном масле и трюфельное ризотто, — пробормотал он, ставя лотки на стол перед Соней. — Ешь. Ты выглядишь как голодный воробей после зимы». Она подняла крышку — внутри лежали крошечные порции, украшенные золотыми листочками и фиалками, которые пахли так, будто их только что сорвали с альпийского луга. Соня ткнула вилкой в улитку, разглядывая её скептически. «Ну что ж, выглядит как улитка, пахнет как улитка… А вот на вкус, надеюсь, не как улитка», — пробормотала она, прежде чем отправить кусочек в рот. Киркоров замер, его пальцы сжимали нож и вилку так, будто он собирался дирижировать симфонией из её вкусовых рецепторов. Она сделала паузу, нарочито медленно пережёвывая, потом резко расплылась в ухмылке: «О, чёрт. Это действительно получше пиццы». Киркоров проигнорировал её шутку, но его плечи слегка расслабились, когда он увидел, как она уже набрасывается на ризотто. «Эти порции такие крошечные, что их можно спутать с декорациями для кукольного домика», — проворчала Соня, поднимая золотую фиалку на вилке. «Это наверняка дорого. За эти деньги я ожидала хотя бы сытость, а не эстетический оргазм». Она намеренно громко чавкнула, глядя, как его пальцы судорожно сжимают салфетку. Он бросил ей взгляд, в котором смешались раздражение и что-то ещё — возможно, зависть к её способности насмехаться над тем, что он когда-то считал священным. «Фиалки съедобные», — процедил он, словно это было оправдание. Соня тут же схватила цветок зубами и закатила глаза: «На вкус как парфюм моей бабки. Но хоть не ядовитые». Киркоров вдруг встал, прошёл к кухне и вернулся с огромной деревянной ложкой — той самой, которой, видимо, никто никогда не пользовался. Он швырнул её на стол перед Соней: «Добавь себе ризотто, если порции маленькие». Его голос звучал как вызов, но пальцы нервно постукивали по краю тарелки. Она не растерялась — схватила ложку, зачерпнула половину содержимого его тарелки и с довольным видом вывалила к себе. «Теперь это похоже на еду для взрослых», — заявила она, размазывая трюфельное масло по краям. На экране Джулия Робертс плескалась в ванне, а Киркоров вдруг спросил, не глядя на Соню: «Ты знаешь, почему я смотрю этот фильм?». Он потянулся за бокалом, но вместо того чтобы пить, просто крутил его в руках, наблюдая, как коньяк оставляет янтарные следы на хрустaле. «Потому что он — ложь. Красивая, удобная, с хэппи-эндом». Его палец резко ткнул в экран, где герой целовал героиню через бортик. «В реальности она бы через год подала на развод и забрала половину его состояния». Соня закинула ноги на журнальный столик, чуть не опрокинув бокал. «Ну, там просто не досняли продолжение — как она спивается в его квартире, а он женится на двадцатилетней фитнес-инструкторше». Она с хрустом откусила фиалку, наблюдая, как его лицо напрягается, будто он глотает невидимые осколки. Экран вспыхнул белым лимузином, подъезжающим к дому Вивиан — Киркоров резко потянулся к бумажнику, выдернул две купюры и швырнул их Соне на колени. «Держи. Твои две тысячи за кинотерапию». Банкноты мягко приземлились на её джинсы, а его пальцы продолжали нервно барабанить по подлокотнику, будто отбивая ритм несуществующего хита. Соня медленно подняла деньги, разгладила их между пальцами, затем положила в карман джинс. «Можно повторить?» — спросила она с мёртвой серьёзностью, указывая подбородком на экран, где Ричард Гир уже карабкался по пожарной лестнице. Киркоров рассмеялся — внезапно, громко, так что его золотое кольцо стукнуло о бокал. Он встал, поправил халат на бедре с грациозностью бывшего танцора и двинулся к лестнице, не оборачиваясь. «Если в следующий раз будешь молчать как рыба — возможно», — бросил он через плечо, уже поднимаясь на второй этаж. Его тень, удлинённая светом камина, скользила по стене, будто живое существо, прежде чем исчезнуть за поворотом. Соня услышала, как его голос донёсся сверху, слегка приглушённый: «И выключи свет внизу. Я не люблю, когда дом светится, как витрина».