Барбариски для Короля

Соня медленно присела рядом с Филиппом, её колени щёлкнули о холодный мрамор. Она аккуратно высвободила руки и провела пальцами по его бороде – жест неожиданно нежный для их обычно колючих отношений. «Я помогу вам, – сказала она тихо, но твёрдо, – но мне нужно, чтобы вы перестал пить, трахать Леру и слушать Вагнера». В воздухе повисла пауза, наполненная только тиканьем дорогих часов на его запястье. Киркоров поднял глаза – в них мелькнуло что-то детское, почти обиженное. «А что мне тогда делать?» – его голос звучал хрипло, но уже без агрессии, скорее с вызовом. Пальцы нервно перебирали подол её фартука, будто ища точку опоры. «Читать мантры и медитировать, как эти идиоты в инсте?». Соня фыркнула, её пальцы непроизвольно сжали прядь его волос – жест одновременно грубый и интимный. «Ну, если медитировать – это как мастурбировать, только без разрядки, то да». Её шутка повисла в воздухе, и Киркоров вдруг засмеялся – по-настоящему, до слёз, его живот с кубиками от операций вздымался под рубашкой. «Боже, какая ужасная шутка», – выдохнул он, вытирая глаза, но его пальцы вдруг обхватили её запястья мягче, почти благодарно. «Ты можешь перейти на «ты», – внезапно сказал он, его голос звучал непривычно просто, без привычной театральности. – Если уж мы оба сидим на кухонном полу, а я только что чуть не разнёс тебе голову». Его взгляд скользнул к трещине в дереве, затем к её лицу – будто ища подтверждение, что она не убежит сейчас. Соня намеренно медленно облизала губы, её глаза блеснули иронией. «Ну что ж, Филипп... Тогда слушай сюда. Ты – алкоголик, бабник и депрессивный псих с манией величия». Она щёлкнула его по лбу, как непослушного ребёнкa. «Но у тебя есть два преимущества: ты смешной, когда не орёшь, и у тебя на самом деле доброе сердце." Киркоров резко задрал бровь, его пальцы сжали её запястье чуть сильнее – не больно, но ощутимо. «Это комплимент или диагноз?» – его голос звучал хрипло, но в уголках глаз уже дрожали смешинки. Соня фыркнула, выдернула руку и ткнула пальцем в его грудную клетку: «Факт. Но если хочешь комплимент – скажу, что твои песни про любовь не такие уж дерьмовые». Она резко встала, потянулась, демонстративно хрустнув шеей – униформа горничной съехала, обнажив шрам над ключицей. Киркоров вдруг оживился, его глаза вспыхнули, как у кота, увидевшего солнечный зайчик. «Так... ты всё-таки знаешь мои песни?» – он поднялся с пола с неестественной для пятидесятивосьмилетнего грацией, его пальцы нервно забарабанили по крышке йогурта. «Да ладно, не делай такие глаза, – Соня отвернулась к раковине, но он успел заметить, как её уши порозовели. – «Цвет настроения синий» был годным, пока его в каждой маршрутке не заебали». Она бросила это так небрежно, будто случайно обмолвилась, но Киркоров уже подпрыгивал на месте, как подросток, которому сказали, что его творчество круче «Любэ». «Ладно, раз ты такой знаток, – он схватил её за руку и потянул в гостиную к огромному экрану. – Сегодня как раз новый выпуск «Маски». Давай смотреть». Его пальцы с кольцами лихорадочно забарабанили по пульту – экран ожил, заиграла заставка шоу. Соня скривилась: «О боже, ты все передачи с собой смотришь?» Но её глаза уже профессионально скользили по экрану, оценивая каждый стежок, каждую фактуру. «Вот этот костюм – полная халтура, – она ткнула пальцем в экран, где участник в костюме дракона размахивал хвостом. – Видишь, как складки идут против естественного движения ткани? Это же очевидно». Киркоров замер, его бровь медленно поползла вверх – он смотрел то на экран, то на её профиль, будто впервые увидел передачу. «Ты серьёзно это замечаешь? – его голос звучал искренне поражённо. – Я шесть сезонов в жюри и только песни оценивал». Он вдруг придвинулся ближе, его плечо коснулось её плеча – тепло, неожиданное в их обычно колючих взаимодействиях. «А вот этот?» – он кивнул на следующего участника в костюме фламинго. Соня фыркнула: «Ноги криво пришиты – видишь, как коленки торчат под углом? Это же анатомический бред». Она не заметила, как его пальцы уже схватили пульт и поставили запись на паузу – экран застыл на кадре, где он сам сидел в жюри в своём фирменном синем пиджаке, полностью расшитом стразами. «Ну что, критик, – его голос внезапно стал театрально-напряжённым, пальцы нервно постукивали по её колену, – разберёшь и мой лук?» Соня медленно провела языком по зубам, её глаза профессионально скользили по застывшему изображению: «Стразы – качественные, но фактура...» Она вдруг замолчала, заметив, как его пальцы сжались в кулаки – не в гневе, а в странном предвкушении. «Фактура что?» – он выдохнул, будто ждал приговора. «Фактура убийственная, – наконец сказала Соня, её пальцы невольно повторили линию кроя на воображаемой ткани. – Но вот здесь...» Она вдруг встала и подошла вплотную к экрану, ткнув в плечо его цифрового двойника: «Видишь этот шов? Он должен идти под углом, а не прямо – иначе плечи выглядят квадратными, как у робота. Ты же не терминатор, в конце концов». Киркоров застыл, его глаза метались от экрана к её рукам, будто он впервые видел собственный костюм – а не просто носил его. Он вдруг резко вскочил, смахнул пультом кадр дальше – на экране мелькнул участник в костюме единорога с криво пришитым рогом. «А это?» – голос его звучал уже не раздражённо, а с каким-то жадным интересом, пальцы с кольцами нервно сжимали подлокотник. Соня скривилась: «Боже, да это же полный кошмар – рог пришит асимметрично, грива из синтетики, которая даже не шевелится естественно...» Её профессиональный запал вдруг прервался, когда она заметила, как его лицо медленно темнеет. «Филипп?» – она осторожно коснулась его плеча, но он уже рванулся к телефону, набирая номер с такой яростью, что казалось – экран треснет. «Алё?! – его рёв заставил Соню вздрогнуть. – Это кто, блять, мне такие пиджаки шил?!» Он тыкал пальцем в экран, где крупным планом застыл его собственный костюм с неровными плечами ещё раз. «Да, сука, я вижу этот проклятый шов теперь!» Соня наблюдала, как его лицо пылает от ярости, а пальцы рвут на себе воротник рубашки – он выглядел как оперный злодей, внезапно узнавший, что его костюм для кульминационной сцены сшит из дешёвого полиэстера. Она неожиданно рассмеялась – сухо, почти жестоко. «Охренеть, Филипп, – её пальцы потянулись к экрану, будто гладя невидимую ткань, – ты шесть сезонов сидишь в жюри шоу про костюмы и только сейчас заметил, что твои собственные плечи выглядят как у робота?» Её голос звучал язвительно, но глаза профессионально сканировали каждый стежок на застывшем изображении. «Вот здесь, – она ткнула в экран, – видишь, как лацкан перекошен? Это же очевидно даже первокурснику!» Киркоров вдруг замолчал – его пальцы замерли на экране телефона, глаза расширились. Он медленно повернулся к телевизору, вглядываясь в собственное изображение так, будто видел его впервые. «Ты... ты серьёзно это видишь?» – его голос вдруг потерял привычную театральность, став почти детским. Он резко подошёл ближе, его нос почти касался экрана. «Чёрт. Ты права. Как я мог не заметить?» Его пальцы нервно провели по собственным плечам, будто проверяя, нет ли там тех же дефектов и сейчас. Соня наблюдала, как его лицо медленно меняется – от ярости к потрясению, а затем к странному озарению. «Ладно, дорогой, – он внезапно смягчил голос, поднося телефон к уху, – но с завтрашнего дня я хочу все мои пиджаки с новыми плечами. И да, перешейте мне этот проклятый лацкан на синем». Он бросил телефон на диван так небрежно, словно это был не дорогой гаджет, а кусок картона. Его глаза сверкнули, когда он повернулся к Соне: «Откуда ты это знаешь?» Она пожала плечами, её пальцы невольно коснулись шрама над ключицей – старой отметины, о происхождении которой она никогда не рассказывала. «Я же учусь на дизайнера театрального костюма, – её голос звучал сухо, но в глазах вспыхнуло что-то живое, – пять лет корпеть над лекалами, выкройками и манекенами – научишься видеть кривые швы даже сквозь стразы». Она вдруг оживилась, её пальцы начали быстро чертить в воздухе невидимые линии: «Вот смотри, если бы этот шов шёл под углом в сорок пять градусов, а не прямо – плечи бы казались более мужественными, а силуэт – динамичнее». Киркоров замер, его глаза расширились – он смотрел на её руки, будто видел магию впервые. «Ты... ты можешь прямо сейчас нарисовать, как это должно выглядеть?» – его голос звучал непривычно тихо, пальцы нервно перебирали кольца. Соня фыркнула, но уже тянулась к его блокноту для записей – дорогому, кожаному, с золотым обрезом. «Ну ладно, смотри...» Карандаш заскользил по бумаге с неожиданной уверенностью – линии выстраивались в эскиз, где его пиджак выглядел одновременно роскошным и безупречно сидящим. «Вот здесь должен быть двойной шов для поддержки формы, а тут – скрытая подкладка из шёлка, чтобы ткань не топорщилась». Он вдруг схватил её за запястье – не грубо, а с внезапной жадностью. «Где ты этому научилась?» – его глаза сверкали, как у коллекционера, обнаружившего редкий бриллиант. Соня пожала плечами: «Мой дед был портным в Большом театре – с пяти лет заставлял меня перерисовывать лекала вместо раскрасок». Она небрежно ткнула карандашом в эскиз: «А вот это – уже в институте выучила: если делать вытачку под углом, плечи визуально шире, а силуэт – динамичнее». Киркоров молчал, его пальцы дрожали над бумагой – будто перед ним лежала не зарисовка, а чертёж сокровища. «Такое… такое мне только Валя Юдашкин делал», – его голос внезапно сорвался на хрип, пальцы с кольцами провели по нарисованному плечу, будто ощупывая несуществующую ткань. «Царство ему небесное», – прошептал он странно беспомощно, и Соня впервые увидела, как его массивная рука дрожит не от гнева, а от чего-то похожего на тоску. Киркоров резко отвернулся к стене, где висела фотография с показов конца 90-х – там он, молодой и без морщин, стоял рядом с улыбающимся низеньким Юдашкиным в окружении манекенщиц. Соня вдруг ткнула карандашом в его ребро: «Слушай, если будешь сейчас ныть про «вот раньше портные были», я тебе этим карандашом глаз выколю». Но её голос звучал без обычной язвительности, а пальцы невольно повторили линию плеча на его фотографии – профессионально, почти нежно. «Вот видишь разницу? – она провела линию от его цифрового плеча в телеке к эскизу. – Тогда кроили под живого человека, а не под роботов с квадратными плечами». Киркоров медленно провёл пальцем по её наброску, будто читая шрифт Брайля. «А что ты сейчас шьёшь?» – его вопрос прозвучал неожиданно, словно он только сейчас осознал, что перед ним не просто горничная, а студентка-дизайнер. Соня щёлкнула карандашом по зубам, её глаза метнулись к свёртку у двери – там лежали эскизы и кусок термохромной ткани. «Фантома для "Призрака оперы"», – бросила она небрежно, но пальцы уже нервно перебирали край фартука. «Только не смейся – мой дипломный проект. Хочу, чтобы костюм трансформировался на сцене, как эмоции персонажа». Он вдруг вскочил с такой резвостью, что золотые кольца зазвенели на его пальцах. «Покажи», – приказал он, но в голосе слышалось не привычное высокомерие, а жадное любопытство. Соня закатила глаза, но уже шла к свёртку – её пальцы разворачивали ткань с невольной дрожью, будто обнажая часть души. «Вот...» Она разложила на столе эскиз – Фантом в полумаске, его плащ из ткани, которая должны менять цвет от чёрного до кроваво-красного при движении актёра. «Термохромный эффект», – пробормотала она, демонстрируя лоскут, теплеющий под её ладонью. Киркоров застыл, его глаза отражали мелькающие оттенки, как будто он видел не кусок материи, а целое представление. «Мне такое нужно для концертов», – вырвалось у него внезапно, пальцы с кольцами схватили лоскут так резко, что ткань хрустнула. Он развернул её к свету, наблюдая, как под его дыханием чёрное превращается в тёмно-красное. «Представь... – его голос стал низким, почти заговорщическим, – я выхожу на бис в таком плаще – сначала весь в чёрном, а потом – бах! – и взмахиваю руками, и костюм вспыхивает красным, как сердце!» Он крутанyлся на месте, воображая сцену, и Соня заметила, как его глаза загорелись настоящим азартом – редким для него в последнее время. Он резко схватил её за руку, прижимая купюры к её ладони – кольца оставили лёгкие вмятины на коже. «Я человек слова, – прошипел он, и в глазах вспыхнула та самая царственная привычка повелевать. – Ты смотрела со мной шоу два часа – значит, две тысячи. Я плачу по тысяче в час за компанию, как договаривались». Его пальцы разжались, оставляя деньги в её руке – жест одновременно щедрый и диктаторский. Соня закатила глаза, но сунула купюры в карман фартука с театральным вздохом. «Ладно, богач, раз ты так настаиваешь – может, тогда ещё и перцы мои доешь? Они в холодильнике, кстати, уже холодные». Она ткнула пальцем в сторону кухни, но её глаза искрились вызовом – как будто предлагала не еду, а очередной тест. Киркоров замер, его нос непроизвольно дрогнул, уловив аромат перцев, пропитанных томатом и зеленью. Он двинулся к холодильнику с преувеличенной небрежностью, будто делал одолжение, но пальцы уже лихорадочно рылись среди йогуртов и бутылок шампанского. «Ну что за бардак... – ворчал он, вытаскивая тарелку, затянутую плёнкой, но Соня заметила, как его скулы напряглись при виде знакомых продолговатых форм. – Ладно, один... Только… потому что голодный». Он развернул плёнку с таким треском, будто открывал конверт с гонораром, и тут же вонзил зубы в перец – сок брызнул на его подбородок, но он даже не вытер, слишком занятый тем, как вкус домашнего блюда странным образом напоминает ему детство в Болгарии. Соня наблюдала, как его массивные челюсти работают, а глаза непроизвольно закрываются на секунду – редкий момент искренности. «Можешь не притворяться, что не вкусно, – она протянула руку за вторым перцем, но он резко прикрыл тарелку локтем, как жадный школьник. – Ох уж эти звёзды... Никогда не скажут прямо, что им что-то нравится». Она ухмыльнулась, когда он, не отрываясь от еды, вдруг сунул ей оставшийся перец прямо в рот – жест одновременно грубый и интимный, словно кормление ручного воробья.