Барбариски для Короля

Утром кухня была затянута сладковатым дымом от подгоревшего теста — Соня стояла у плиты с растрёпанными волосами и фартуком, забрызганным мукой, пытаясь перевернуть третий комковатый блин, который упорно прилипал к сковороде. «Чёртов антипригар...» — проворчала она, поддевая лопаткой краешек, но блин разорвался пополам, обнажив сырую середину. В этот момент за её спиной раздался хриплый стон — Киркоров, в пижаме с золотыми тиграми и растрёпанной седой гривой, стоял в дверном проёме, щурясь от света. «Ты что, танки испытываешь?» — его голос звучал хрипло, но пальцы уже нервно барабанили по дверному косяку. Он плюхнулся за стол с преувеличенным стуком, раздвигая салфетки и столовые приборы, будто расчищая место для трона. «Кофе, — потребовал он, ткнув пальцем с массивным кольцом в пустую чашку, но глаза уже прилипли к скорбной куче разорванных блинов на тарелке. — И это что?» Соня фыркнула, швыряя ему лопатку с очередным комком теста: «Дизайнерские. Видишь, как фактура напоминает лунные кратеры?» Киркоров медленно поднял бровь, его нос морщился от запаха гари, но пальцы уже тянулись к тарелке — он разорвал блин пополам, обнажив сырую сердцевину, и с громким «тьфу» выплюнул кусок на салфетку. Соня наблюдала, как его лицо искажается в гримасе, похожей на те, что он делал на сцене во время особенно пафосных песен. «Да ладно, — она нарочито громко хрустнула своим блином, демонстративно прожевывая. — В институте было хуже — мы неделю питались сухим печеньем из автомата». Киркоров бросил на неё взгляд, полный театрального отвращения, но, когда она потянулась к банке с вишнёвым вареньем и щедро намазала очередной комковатый блин, его пальцы непроизвольно дёрнулись — будто рефлекторно пытались остановить преступление против кулинарии. Ложка с вареньем соскользнула у неё с блина, оставив густую красную каплю на колене — Соня уже собиралась стереть её салфеткой, как его рука внезапно перехватила её движение. Киркоров провёл указательным пальцем по её коленке, собирая варенье с точностью хирурга, затем медленно поднёс палец ко рту, не сводя с неё глаз. Его язык лениво облизнул палец — движение, слишком интимное для кухонного утра, а губы растянулись в самодовольной ухмылке, когда он заметил, как её зрачки резко расширились. «Хоть варенье съедобное», — пробурчал он, но взгляд его говорил совсем о другом — будто только что выиграл маленькую, но важную битву. Он поднялся со стула с театральным вздохом, его пижамные штаны с тиграми шуршали, когда он проходил мимо, намеренно задевая её плечом. «Кофе, конечно же, придётся делать самому, — голос его звучал преувеличенно страдальчески, но пальцы уже нервно перебирали ручки шкафов. — Потому что ты, дорогая, даже не знаешь, где у меня зёрна хранятся». Соня скривилась, наблюдая, как его массивная фигура суетится у кофемашины — он включал её с такой церемониальностью, будто запускал космический корабль, а пальцы дрожали над кнопками, словно боясь ошибиться в священном ритуале. Она фыркнула, когда он начал нарезать колбасу — тонкими, идеальными ломтиками, будто готовился к фотосессии для кулинарного журнала. «Ну что, Филипп Бедросович, может, всё-таки нанять тебе нормальную домработницу? — Соня ткнула вилкой в его бутерброд, который он украшал, как картину. — Которая и кофе сделает, и блины не подожжёт, и не будет над тобой издеваться?» Она ожидала взрыва, но он лишь медленно повернулся, его глаза сверкнули, как у кота, поймавшего мышку. «Я людей терпеть не могу, — прошипел он, откусывая кусок бутерброда так, чтобы крошки упали прямо ей на тарелку. — А вот тебя... тебя мне доводить нравится». Кофемашина зашипела, заполняя кухню терпким ароматом, когда он вдруг замер, будто вспомнив что-то. «Кстати, — голос его внезапно потерял театральность, став почти бытовым, — завтра дети прилетают из Лондона». Он бросил это так небрежно, словно сообщал о доставке новых штор, но пальцы нервно сжимали чашку — Соня заметила, как кофе слегка дрожал на поверхности. Она подняла глаза от своего смятого блина — его тон был слишком ровным, а взгляд слишком напряжённым для такого обыденного заявления. «О, значит, у меня выходной?» — её голос звучал игриво, но пальцы уже подёргивались на краю фартука. Киркоров резко хлопнул чашкой по столу, брызги кофе оставили тёмные пятна на скатерти. «Ты что, думаешь, я тебя просто так нанял?» — его нос раздулся, как перед концертной кульминацией, но в глазах читалась странная смесь паники и надежды. «Они... они меня не слушают. Ты будешь здесь». Соня медленно провела языком по варенью на губах, будто давая себе время придумать очередную отговорку. «Значит, я теперь ещё и нянька для богатых подростков?» — она нарочито громко щёлкнула вилкой по тарелке. «Сколько платишь за услуги Мэри Поппинс?» Киркоров закатил глаза так театрально, словно играл в плохой оперетте. «Ты с ума сошла? Я не буду платить дополнительно, чтобы ты просто сидела дома и делала вид, что терпишь моих детей», — его голос взлетел на ту высокую ноту, которую он обычно использовал для драматичных кульминаций в песнях. Его пальцы постукивали по столу. «Я же не идиот», — добавил он уже тише, но так ядовито, что Соня почувствовала, будто на язык попал кусочек лимона. Она наклонилась через стол, её глаза блестели, как будто она только что придумала новую шутку, от которой сама же и задохнётся. «То есть ты хочешь сказать, что я должна терпеть твоих избалованных подростков бесплатно?» — её голос дрожал от смеха, который она еле сдерживала. «О, Филипп, какая же ты жадная сука». Она щёлкнула пальцами перед его носом, как будто только что поставила точку в споре. Киркоров резко встал, его пижама с тиграми развевалась, как театральный занавес. «Я не жадный, я домовитый!» — провозгласил он с такой пафосной интонацией, будто объявлял название своего нового хита. «Я убегаю на студию записи...И да, при детях не материться!» — добавил он уже строго, ткнув пальцем в её направлении. Соня закатила глаза, но её губы дрогнули в улыбке — этот человек умудрялся превращать даже бытовые указания в драматические монологи. Он исчез в глубине дома, и через двадцать минут вернулся преображённый — чёрный пиджак с вышитыми золотыми змеями по лацканам, кожаные штаны с тиснёным узором и ботинки на нелепой платформе, которые заставляли его двухметровую фигуру казаться ещё более монументальной. «Не смей комментировать», — бросил он, проносясь мимо, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма с горьковатыми нотками, но Соня всё равно крикнула ему вслед: «Выглядишь так, будто собираешься не на запись, а на оргию в замке Дракулы!» Дверь захлопнулась в ответ. Соня быстро убрала кухню, смахнув крошки в ладонь с театральным вздохом — этот человек умудрялся оставлять после себя бардак даже за десять минут пребывания в комнате. На мотоцикл она прыгнула с разбегу, даже не надевая шлем — ветер сразу вцепился в её растрёпанные волосы, вырывая из них остатки запаха кофе и гари. Магазин тканей встретил её звоном колокольчика и кислым взглядом продавщицы, но Соня уже высыпала перед ней четыре купюры по тысяче, заработанные просмотром телевизора с Киркоровым, с таким видом, будто подбрасывала монеты в фонтан. «Мне вот это — но только полметра, не больше», — она ткнула пальцем в рулон ткани, меняющей цвет от тепла, и продавщица закатила глаза, но ножницы уже щёлкнули в её руках. В мастерской университета пахло краской и горячим утюгом — Соня раскидала эскизы по столу, придавив их банкой с кистями и пузырьком клея, который засох ещё в прошлом семестре. Её пальцы скользили по куску чёрного бархата, отмечая места для будущих роз — не вышитых, а сделанных из термохромной ткани, чтобы они вспыхивали тёмно-красным при каждом театральном киркоровском жесте. «Как кровь под кожей», — пробормотала она, прикидывая, как это будет выглядеть на его массивных плечах, когда он взмахнёт руками перед залом. Лампочка над столом мигнула, когда она включила паяльник — инструмент больше подходил для радиотехники, но им удобнее было плавить края ткани, чтобы предотвратить осыпание. Соня прикусила нижнюю губу, вырезая лепестки из материала: они должны были напоминать ту самую розу, что красовались на кисти руки Филиппа. «Только не такие пафосные», — проворчала она, прикладывая заготовку к эскизу. Её пальцы скользнули по бумаге, отмечая примерные размеры — ширина плеч, длина рукава, обхват груди. Пять лет учебы научили её определять параметры с одного взгляда, а время, проведённое рядом с Киркоровым, закрепило его габариты в памяти: плечи, которые не в каждую дверь проходили, руки, которые казались выточенными для драматических жестов, талия, всё ещё подчёркнуто узкая, несмотря на возраст. Она набросала выкройку быстрыми, уверенными штрихами — без линейки, почти на ощупь, как её дед когда-то учил. Бумага хрустела под её ножницами, когда она вырезала макет — утрированно острые лацканы, подчёркнутая линия плеч, чуть завышенная талия, чтобы скрыть те самые два сантиметра, о которых Киркоров ворчал после новогодних праздников. Дверь мастерской скрипнула — Соня даже не подняла головы, продолжая кромсать ткань: «Если это опять тот идиот с кафедры светового дизайна, скажите ему, что его „инновационные LED-ленты“ выглядят как гирлянда на окнах „Пятёрочки“». Но вместо студенческого хихиканья раздался сухой кашель — она резко выпрямилась, увидев в дверях своего научного руководителя, который медленно двигался между столами, будто плыл сквозь мастерскую в старомодном костюме. «Розочки? — он ткнул пальцем в её эскиз, затянутый калькой с набросками пиджака под плащом Фантома. — Зачем Призраку под плащом пиджак?» Его борода колыхалась, а глаза за толстыми стёклами очков изучали её работу с пристрастием инквизитора. Соня вдруг поняла, что пиджак Киркорова — точь-в-точь тот самый элемент, которого не хватало её концепции: бархатный, с вышитыми цветами, он идеально воплощал бы ту самую смесь театральности и опасности, которая отличала Фантома. «Он же гений и изгой одновременно — пиджак подчёркивает его аристократизм, а розы — кровоточащую душу», — пробормотала она, мысленно примеряя на Киркорова роль Фантома. Его массивные плечи, драматичные жесты, эта вечная потребность в признании — да он и есть Призрак, только вместо оперы у него шоу-бизнес. Научрук закашлялся снова, скептически рассматривая её эскизы. «Роста в два метра нет ни у кого из студентов на потоке», — пробурчал он, поднимая брови так высоко, что они скрылись под седыми прядями волос. «Ты хочешь сказать, что у тебя есть живой манекен таких габаритов? Или планируешь баскетболиста наряжать?» Его борода дёрнулась в подобии усмешки, но глаза за толстыми стёклами очков оставались холодными, как скальпель. «У меня есть... знакомый», — ответила она, слишком медленно, заметив, как руководитель прищурился. «Он идеально подходит. Театральный тип, с драматическими жестами и манией величия». В голове всплыл образ Киркорова, размахивающего руками на кухне, будто дирижируя невидимым оркестром, его бархатный голос, рассказывающий о приезде детей с пафосом Шекспировского монолога. Как же она раньше не заметила? Он — Фантом в дорогих часах: гениальный, невыносимый, безумно одинокий, прячущий раны под слоем стразов. Научрук снял очки, протирая их платком с театральной неспешностью, словно давая ей время осознать абсурдность заявления. «Твой „знакомый“ согласится стать манекеном для студенческого диплома?» — его голос звучал так, будто он спрашивал, согласится ли медведь танцевать в балете. Соня вдруг представила, как Киркоров закатывает глаза при слове «манекен», но его пальцы уже нервно ощупывали бы ткань, оценивая качество строчки, а губы кривились в презрении к дешёвому бархату. «Он... любит внимание», — пробормотала она, вспоминая, как он позировал перед зеркалом в холле перед выходом из дома.