Барбариски для Короля

Дом встретил Соню запахом дыма и звуками рояля — Киркоров сидел за инструментом в чёрной шелковой рубашке с расстёгнутыми пуговицами, его пальцы скользили по клавишам с такой же драматической небрежностью, с какой он когда-то разбрасывал деньги. В пепельнице догорала сигарета, оставляя в воздухе горьковатый шлейф, а голос его, низкий и бархатный, выводил: «Ты у меня в крови...» — слова звучали как признание, брошенное в пустоту. Соня застыла в дверях, наблюдая, как свет от люстры скользит по его профилю, подчёркивая резкую линию подбородка и седые пряди, выбившиеся из искусно уложенной причёски. Он выглядел невероятно — как будто сошёл со страниц готического романа, где герой играет на рояле перед тем, как совершить что-то безрассудное. Рояль замолчал, когда он повернулся к ней, пальцы ещё касались клавиш, словно не желая отпускать мелодию. «Ну как? — спросил Киркоров, его глаза блестели неестественным блеском, словно он уже успел выпить или принять что-то сильнее кофе. — Сегодня на студии записал». Он провёл языком по губам, ожидая реакции, но Соня лишь бросила пакет с тканью на диван и пробормотала: «Депрессивно». Её голос прозвучал глухо, будто она говорила сквозь сон, а не оценивала новый хит поп-короля. Киркоров фыркнул, его пальцы снова пробежали по клавишам, извлекая диссонансный аккорд — она знала, что этот звук означал: он раздражён, но не хочет это показывать. «Это о любви», — провозгласил он с театральным вздохом, откидывая голову назад так, что свет люстры осветил его шею, где пульс бился слишком часто. Его пальцы снова заиграли, но уже медленнее, будто он боялся, что мелодия убежит от него. «Любовь — это кровь под кожей, дрожь в пальцах, боль в рёбрах». Он произнёс это с такой убеждённостью, словно цитировал священное писание, а не сочинённый текст. Соня скрестила руки на груди, её губы искривились в усмешке, но глаза оставались серьёзными — слишком серьёзными для их обычных перепалок. «И всё? — она медленно подошла к роялю, её пальцы коснулись крышки, словно проверяя, настоящий ли он. — А где про счастье?» Киркоров вдруг резко сменил мелодию — его пальцы ударили по клавишам с такой силой, что Соня вздрогнула. Знакомые аккорды «Три счастливых дня» прозвучали как выстрел в тишине особняка, его голос, обычно отшлифованный до студийного блеска, теперь трещал по швам на высоких нотах. «Три счастливых дня. Было у меня. Было у меня с тобой...» — он пел не для неё, а куда-то в пространство за её спиной, словно обращался к призраку в дверном проёме. В уголках его глаз блестело что-то мокрое, но он тут же яростно моргнул, как бы стирая эту слабость. Соня невольно сжала кулаки — песня выворачивала наружу воспоминания, которые она закапывала под слоем чёрного юмора. Тот смех на кухне, когда её бывший наряжался в платок и пародировал преподавателя по истории костюма. Как они танцевали под «Сплин» в обнимку на балконе общаги, пока соседи не вызвали охрану. Эти три дня в Питере, когда он нёс её на спине по набережной, потому что её новые ботинки натирали, а она хохотала, роняя мороженое ему в волосы. Она резко отвернулась, но не успела — горячая капля скатилась по её щеке и упала на пол. Киркоров заметил. Он всегда замечал. Его пальцы замерли над клавишами, но голос продолжил песню — уже тише, почти шёпотом, как будто он пел не для публики, а для этой одной слезы. «Там, где ты, нет меня. Вот и всё. Прощай». Последний аккорд прозвучал как хлопок дверью. Соня почувствовала, как его огромная ладонь опустилась ей на плечо — тяжело, как бархатный занавес после спектакля. Он потянул её к себе так резко, что её нос вмялся в его шелковую рубашку, пахнущую дорогим парфюмом и сигаретным пеплом. «Любить всегда больно», — прошептал он ей в макушку. Его голос звучал не как короля эстрады, а как пожилого мужчины, который слишком много знает о предательствах. Его пальцы впились в её плечи, но не сжимали — скорее обхватывали, как отец, пытающийся удержать ребёнка от падения в пропасть. Соня почувствовала, как его сердце бьётся под рубашкой — слишком быстро для его возраста, слишком громко для такого тихого момента. Он обнимал её не как женщину, а как потерянную дочь. Она фыркнула, пытаясь вырваться: «Ты что, решил заменить мне папу-космонавта?». Её голос дрожал, но шутка прозвучала плоско, как проколотая шина. Киркоров не отпускал — его пальцы впились в её футболку, когда она пробормотала: «Бухгалтерша. Представляешь? Я узнала, когда принесла ему торт на работу... с малиновым кремом, как он любил». В уголках её глаз заплясали блики от люстры — нелепые, как конфетти после неудачного праздника. Киркоров резко рассмеялся, — звук вышел резким, как скрип двери в заброшенном доме. «Алла изменяла мне последние пять лет брака с этим... крысёнышем», — он выплюнул слово так, будто оно обожгло ему язык. Его рука наконец разжалась, но тут же схватила сигарету из пепельницы — мёртвую, сгоревшую до фильтра. «Но и я был самовлюблённым мудаком, который вечно пропадал на гастролях или сидел в студии до утра». Он раздавил окурок в пепельнице с такой силой, что пепел взметнулся маленьким серым фонтаном. Соня медленно выпрямилась, её губы дрогнули в попытке улыбнуться: «Значит, теперь ты мстишь всему миру своими депрессивными песнями?». Она провела рукой по его роялю, оставляя след на крышке. «Двадцать лет нытья в микрофон — это даже для тебя перебор». Киркоров хмыкнул, его пальцы нервно постукивали по клавишам, издавая диссонансные звуки: «Критикуешь? Давай, напиши мне что-то жизнерадостное». Его голос звучал вызывающе, но взгляд был усталым — как у актёра, который слишком долго играл одну и ту же роль. Она резко повернулась к нему, её глаза блестели: «Дети же завтра твои прилетают — неужели ты не можешь хотя бы притвориться счастливым?» Киркоров смотрел куда-то в угол, где пыль кружила в луче света, и вдруг произнёс совершенно плоским голосом: «Я всегда притворяюсь счастливым. Это часть моего плана». Он повернул голову так медленно, что его профиль казался вырезанным из картона. «Ты думаешь, я не знаю, что все вокруг ждут, когда я сорвусь? Но я больше не дам им этого удовольствия». Соня дернула плечом: «Ох, какой ты герой — вынужден был жить в золотой клетке и страдать под вспышками фотокамер». Она щёлкнула пальцами перед его носом: «Может, тебе ещё памятник поставить? За мужественное переживание собственного успеха?» Его лицо оставалось каменным, но уголок рта дёрнулся — она знала, что попала в цель. Киркоров вдруг резко схватил её за руку: «Поцелуй меня», — прошептал он так тихо, что слова едва коснулись её кожи. В его глазах стояла такая первобытная тоска, будто он просил не поцелуя, а глотка воды в пустыне. Соня рассмеялась, выдергивая руку: «Ты что, уже помер? Вот когда помрёшь — тогда в лоб поцелую, как бабушка учила». Она сделала шаг назад, её шрам над губой подёргался — этот дурак мог свести с ума кого угодно. Киркоров откинулся на спинку рояля с театральным вздохом: «Боже, какая же ты бессердечная тварь», — но его пальцы нервно барабанили по крышке инструмента, выдавая обиду. Он прикрылся шуткой, как плащом — привычный маскарад, но Соня видела, как его зрачки расширились на секунду, словно от физической боли. Он резко закурил, затягиваясь так глубоко, что дым выходил из ноздрей клубами, как у разъярённого дракона. «Ты хотя бы понимаешь, что отказываешь Киркорову?» — его голос скрипел, будто старая пластинка, но пальцы дрожали, выдавая уязвимость под слоем пафоса. Соня рассмеялась, намеренно громко, и сорвала с его губ сигарету, затянувшись с преувеличенным наслаждением: «О боже, теперь я умру, не познав счастья поцелуя великого Филиппа Бедросовича». Киркоров выхватил сигарету обратно, его ноготь на миг задел её губу, оставив лёгкую царапину. «Курить вредно для голоса», — процедила Соня, вытирая рот тыльной стороной ладони, но он лишь фыркнул, выпуская дым колечками в её сторону: «Мне похуй. Я последние десять лет под фанеру пою». Его глаза сузились, когда он провёл языком по пересохшим губам — жест одновременно вызывающий и нервный. «Запомни: второго шанса поцеловать меня у тебя не будет». Соня закатила глаза, намеренно медленно, словно раздумывая над предложением мечты. «Ну, если ты так страдаешь, может, пригласить Леру? Она все твои прихоти выполнит.», — её голос звучал сладко-ядовито, а пальцы теребили край футболки. Киркоров резко замер, его сигарета зависла в воздухе, пепел осыпался на клавиши рояля — он не ожидал такого удара ниже пояса. «Я с ней не целуюсь», — прошипел он так тихо, что Соня едва расслышала. Его пальцы сжали сигарету так крепко, что фильтр разорвался, рассыпая табак. «Никогда». «Ой, правда?» — она наклонилась ближе, её дыхание смешалось с дымом его сигареты. «А что вы там делаете, Филипп Бедросович? Читаете вместе стихи Бродского в перерывах между сменой позиций?». Её губы растянулись в улыбке, но глаза оставались холодными — она знала, куда бить. Киркоров сглотнул, его пальцы сжали сигарету так, что фильтр смялся. «Почему ты не хочешь поцеловать меня? — голос сорвался на хрипоту, будто он забыл, как говорить без микрофона. — Я не симпатичный? Или...» Он резко жестом показал на свои морщины у глаз, на седину в бороде, «слишком старый для тебя?». Последние слова прозвучали как выстрел в тишине особняка — он ненавидел этот вопрос, ненавидел себя за то, что задаёт его. Соня медленно провела языком по верхней губе, ощущая шрам. «Я не целуюсь по приказу, — ответила она наконец, её голос был спокоен, как лезвие перед ударом. — Даже если приказ исходит от царя эстрады». Киркоров вдруг резко рассмеялся — звук получился грубым, почти животным. Он откинул голову назад, обнажая шею с пульсирующей веной. «Боже, какая же ты умная девочка, — прошептал он с неожиданной теплотой, его пальцы нежно сжали её ладонь, будто проверяя, настоящая ли она. — Ты абсолютно права. Я — настоящий мудак, привыкший, что все прыгают по щелчку пальцев». Его глаза сейчас казались удивительно человеческими — усталыми и чуть влажными. Он внезапно отпустил её руку, развернулся и пошёл к двери, его плечи под чёрной шелковой рубашкой вдруг выглядели менее массивными. «А теперь иди на кухню и приготовь мне ужин», — бросил он через плечо уже другим, привычно-повелительным тоном, но на полпути к двери обернулся, и Соня увидела в его взгляде что-то странное — не вызов, а почти детскую надежду. «Только... сделай что-нибудь съедобное в этот раз».