Барбариски для Короля

Утро встретило Соню не звонком будильника, а рёвом мерседеса, врезавшегося в тишину особняка с таким грохотом, будто он ехал не по асфальту, а через руины Берлина 1945-го. Девушка вскочила с кровати и застыла у окна, наблюдая, как из чёрной махины вываливаются два подростка — мальчик в оверсайз худи, натянутом до подбородка, и девочка в идеально отутюженном пальто, которая даже после десятичасового перелёта выглядела так, будто только что сошла с обложки глянца. За ними медленно выполз Киркоров — его огромная фигура в длинном плаще с меховым воротником казалась ещё более гротескной на фоне их подростковой угловатости. Соня успела накинуть фартук горничной и убрать волосы в строгий пучок, когда в холле раздался первый выстрел скандала — голос Киркорова гремел так, что дрожали хрустальные подвески люстры: «Ты что, за десять тысяч фунтов в семестр даже научиться не можешь говорить по-английски?!» Его сын стоял, засунув руки в карманы, будто его отец был просто назойливым продавцом. «Я же говорю», — пробормотал он, глядя куда-то поверх Киркорова, а его сестра тем временем демонстративно проверяла телефон, её длинные ресницы опускались и поднимались в такт уведомлениям. Соня подошла с подносом, на котором стояли три стакана воды — она играла роль безупречной служанки, но её взгляд скользил между ними, отмечая детали: как девушка нервно покусывала губу под слоем помады, как мальчик непроизвольно прижимал локти к бокам, словно защищаясь. «Вода, пожалуйста», — сказала Соня, опуская голову, но не глаза — она успела заметить, как Киркоров резко замолчал при её появлении, его пальцы судорожно сжали меховой воротник. «Где ваш багаж?» — спросила она, зная, что этот вопрос переведёт стрелки с их английского. Алла-Виктория даже не повернула голову, просто протянула руку к стакану. «В машине», — бросила она, и Соня уловила в её голосе ту же театральную интонацию, что и у отца, только без его харизмы. Мартин, наконец, оторвал взгляд от потолка и смерил её с ног до головы — его глаза скользнули по фартуку и застыли на шраме над её губой. «А это что, новая?» — он кивнул в её сторону, и Соня почувствовала, как её щёки загораются — он говорил о ней, как о мебели. Киркоров резко кашлянул, его пальцы сжали подлокотник кресла так, что кожа затрещала. «Это Соня. Она… помогает по дому». Он произнёс это с паузой, будто подбирал слова, которые не унизят её в глазах детей, но не унизят и его самого. Алла-Виктория наконец подняла глаза — тёмные, как у отца, но без его огня. «Она принесёт уже наши чемоданы?» — спросила она, протягивая пустой стакан Соне, даже не глядя на неё, словно та была просто подставкой для посуды. Соня взяла стакан, её пальцы чуть дрогнули, но голос остался ровным: «Конечно, сейчас принесу». Она уже разворачивалась к двери, когда Киркоров вдруг рявкнул: «Стой!» — его бас прокатился по холлу, заставляя даже детей вздрогнуть. Он медленно поднялся с кресла, его пальто развевалось, как мантия. «Вы что, в Лондоне разучились говорить “спасибо”?» — его голос звучал опасно тихо, а глаза сверлили дочь, будто пытаясь прожечь дыру в её безупречном макияже. Алла-Виктория закатила глаза с таким же драматизмом, как её отец в молодости: «Пап, ну это же её работа». Киркоров вдруг резко хлопнул ладонью по столику из красного дерева — звук получился таким громким, что даже его сын невольно отпрянул. «Ты за полгода в Англии хотя бы раз сама носки постирала?» — он говорил сквозь зубы, его борода дрожала от сдерживаемой ярости. Мартин фыркнул, засунув руки в карманы ещё глубже: «У нас там прачка, если что». Соня видела, как Киркоров побледнел — его пальцы сжались в кулаки, но вместо крика он вдруг развернулся к ней и сказал с преувеличенной вежливостью: «Соня, будь добра, не утруждай себя. Пусть сами свои чемоданы таскают — пусть почувствуют, как это, когда за тебя никто ничего не делает». Алла-Виктория резко вскинула брови — её идеально подведённые глаза расширились. «Папа, ты что, серьёзно?» — её голосок звенел фальшивой ноткой обиды, будто она репетировала эту сцену перед зеркалом. Киркоров медленно провёл ладонью по лицу, его пальцы дрожали — Соня видела, как он подавляет желание схватить дочь за плечи и встряхнуть. «Да, я серьёзен, — он произнёс это тихо, но каждый звук резал воздух, как лезвие. — Вы оба — испорченные, избалованные дети, которые не могут даже спасибо сказать человеку, который вам воду принёс». Его взгляд переключился на сына, который уже достал телефон и демонстративно листал ленту. «Мартин, убери эту чёртову игрушку, когда я с тобой разговариваю!» Соня осторожно поставила поднос на стол, её пальцы чуть дрожали — не от страха, а от неожиданного понимания: Киркоров сейчас злится не только на детей, но и на самого себя. «Может, чаю?» — предложила она нейтрально, пытаясь разрядить обстановку, но Алла-Виктория фыркнула: «Мы не будем здесь пить чай, мы поедем в отель». Её пальчики с идеальным маникюром нервно постукивали по крышке айфона. Киркоров резко развернулся к ней: «Ты никуда не поедешь! Ты будешь здесь, в своём доме, и научишься хотя бы притворяться воспитанным человеком!» Мартин вдруг оттолкнулся от стены, его худое лицо исказилось гримасой: «Ой, пап, ну ты же сам нас отправил в эту проклятую Англию, чтобы мы не мешали твоим гастролям и концертам!» Голос сорвался на хрип — подростковый, ещё не оформившийся, но уже полный яда. Соня видела, как Киркоров буквально съёжился на секунду, будто получил удар в солнечное сплетение. Она быстро шагнула между ними: «Ваш отец не спал всю ночь, готовясь к вашему приезду», — солгала она без тени смущения, зная, что он провёл эти часы в депрессивном трансе. Соня прищурилась, её пальцы незаметно нащупали телефон в кармане фартука — она подписалась на их инстаграмы ещё вчера, пролистав сотни постов до дна. «Он даже заказал ваш любимый медовик с мороженым из "Турандот", но курьер опоздал», — бросила она, глядя прямо на Аллу-Викторию, чьи глаза вдруг округлились при упоминании любимого десерта. Киркоров мгновенно подхватил игру, его пальцы уже летали по экрану телефона: «Да, именно так! Я же знаю, как ты его любишь с фисташковым мороженым». Его голос звучал почти панически, но Соня видела, как он уже открыл приложение доставки ресторана — он готов был купить весь «Турандот», лишь бы её ложь стала правдой. Она повернулась к Мартину, её губы растянулись в улыбке, которая не доставала до глаз. «А вечером матч «Манчестер Юнайтед» с «Челси» — ваш отец специально отменил репетицию, чтобы посмотреть его с вами». Соня увидела, как пальцы Мартина судорожно сжали телефон — его профиль был завален футболками клуба. Киркоров резко закашлялся, будто подавился собственным языком, но тут же кивнул: «Да-да, конечно! Мы с Мартином... обсудим тактику». Он произнёс это так, словно слова «тактика» и «Манчестер Юнайтед» были для него китайской грамотой. Мартин впервые за всё время поднял глаза на отца — в них мелькнуло что-то человеческое: «Ты же всегда говорил, что футбол — для быдла». Алла-Виктория фыркнула, её тонкие пальцы с блестящим лаком нервно постукивали по клавише телефона. «Пап, ты же ненавидишь футбол». Соня быстро перехватила инициативу, поправляя фартук с театральным изяществом: «Но он обожает проводить время с сыном, правда, Филипп Бедросович?» Её взгляд, полный немого приказа, заставил Киркорова резко выпрямиться. «Абсолютно верно!» — его голос прозвучал неестественно громко, а пальцы судорожно сжали меховой воротник, будто это был спасательный круг. Мартин медленно поднял глаза, он разглядывал отца с недоумением, смешанным с проблеском интереса. Соня сделала шаг назад, изящно склонив голову: «Позвольте подать чай». Она уже разворачивалась к кухне, когда Киркоров вдруг ринулся за ней, его дорогие ботинки гулко застучали по мрамору. В дверном проёме он схватил её за локоть, его глаза горели дикой смесью восхищения и паники. «Откуда ты знаешь про медовик и фисташковое мороженое?» — прошипел он, его горячее дыхание пахло мятной жвачкой и тревогой. Соня вытащила телефон, демонстративно открыв инстаграм дочери с фото десерта несколько месяцев назад. «Я же профессиональная горничная, — её губы дрогнули в сдерживаемой улыбке, — а хорошая прислуга всегда изучает гостей». Киркоров молча уставился на экран, его пальцы разжали её рукав. Вдруг он рассмеялся — громко, искренне, так, что дети в холле переглянулись. «Боже, какой же я идиот!» — он провёл рукой по лицу, стирая следы напряжения. Соня уже наполняла чайник, когда он облокотился о кухонный остров, его массивный перстень с изумрудом зазвенел о мрамор. «Ты знаешь, что теперь ты мой должник?» — она бросила через плечо, насыпая в ситечко «Ахмад». Киркоров замер, его брови поползли вверх. «Я? Твой должник?» — он произнёс это с театральным ужасом, но уголки губ дёргались. Соня включила чайник, её пальцы проворно расставляли чашки Royal Albert с вензелями. «А как же! Я только что спасла твои отношения с детьми ценой собственной профессиональной репутации, — она повернулась, оперевшись спиной о столешницу. — Я же теперь врунишка перед Аллой-Викторией и Мартином». Киркоров вдруг схватил её руку, поднёс к губам и с пафосом поцеловал костяшки — точь-в-точь как в старых фильмах про рыцарей. «Проси что угодно, моя спасительница!» — его голос звучал наполовину шутливо, наполовину искренне. Соня выдернула ладонь, фыркнув: «Пока не решила. Но оставляю за собой право выбора — может, однажды попрошу твой особняк на меня переписать». Киркоров рассмеялся, его массивное кольцо звякнуло о чашку. «Ты хочешь мой дом? Забирай! — он махнул рукой с такой театральностью, что почти опрокинул сахарницу. — Только представь: бедный старик Киркоров будет спать в беседке в саду». Соня подняла одну бровь, её взгляд скользнул по его дорогому костюму. «Ты не продержишься и часа без обогревателя, Филипп, — она насыпала сахар в его чашку с точностью аптекарских весов. — Твоя борода за ночь превратится в сосульку». В столовой дети Киркорова сидели, словно два полюса: Алла-Виктория изучала какую-то статью о трендах потребительского рынка, её маникюр стучал по экрану, а Мартин сгорбился над посудой, его пальцы нервно перебирали край скатерти. «Пап, — Алла-Виктория подняла глаза с холодным блеском, — мы завтра едем в Питер на концерт Джейсона Деруло». Киркоров замер с чашкой у губ, его пальцы дрогнули — Соня видела, как он подавляет желание хлопнуть кулаком по столу. «А кто отпускал?» — спросил он слишком спокойно, его глаза уже метали молнии. «София с нами будет», — Мартин пробормотал это так, словно имя дочери Ани Лорак было паролем к его сокровенным мечтам. Его щёки порозовели, когда Киркоров резко повернулся к нему — отец заметил это мгновенно, его брови поползли вверх с комичным ужасом. «Каролина отпускает дочь с вами?» — он произнёс это с подчёркнутым недоверием, хотя пальцы под столом уже барабанили нервный ритм по колену — он знал, что его старинная подруга давно закрывала глаза на выходки подростков. «Мы уже купили билеты на поезд «Сапсан» завтра в восемь утра», — Алла-Виктория щёлкнула ногтем по экрану телефона, показывая электронные билеты, а её взгляд скользнул по лицу отца с холодноватым вызовом. Соня, стоявшая за стулом Киркорова с графином воды, увидела, как его пальцы вцепились в скатерть, будто это был парашют, а он падал с двадцатого этажа. «И обратно в Лондон... прямо из Питера», — добавил Мартин, его голос дрогнул на последнем слове, когда он украдкой взглянул на переписку с дочкой Ани Лорак в своём телефоне. Киркоров медленно поставил чашку, его золотой перстень глухо стукнул о фарфор — Соня знала, что сейчас он считает в уме: полгода до следующего визита, если вообще дождётся. «Конечно, если Каролина согласна...» — он произнёс это с неестественной лёгкостью, но под столом его колено дёргалось, будто билось в конвульсиях. Соня незаметно налила ему воды в стакан, их пальцы случайно соприкоснулись — она почувствовала, как его рука дрожит, словно от удара током. На кухне, пока Киркоров с театральным энтузиазмом рассказывал детям про свои гастроли в Петербурге десять лет назад, Соня достала телефон. Её пальцы быстро набрали сообщение Лизе: «Сегодня не приеду, костюм подождёт». Киркоров вдруг резко оборвал свою историю, заметив её отсутствие. Он вернулся на кухню, его шаги были громкими, но в них слышалась неуверенность. «Ты... уходишь куда-то?» — спросил он, и его голос, обычно такой уверенный, звучал почти как у ребёнка, который боится остаться один в темноте. Соня сунула телефон в карман фартука и ухмыльнулась. «Что, уже скучаешь?» — она щёлкнула пальцами перед его носом, как будто пытаясь разогнать тучи над его насупленными бровями. «А кто тогда обслужит ваших драгоценных наследников, если я уйду?». Киркоров вдруг схватил её за запястье, его пальцы были тёплыми и чуть дрожащими — не как у звезды, привыкшей командовать, а как у человека, который боится потерять последнюю спасительную соломинку. «Ты же видишь, они...» — он резко оборвал себя, его взгляд метнулся к дверям, откуда доносились голоса детей, обсуждающих билеты в бизнес-класс в Лондон. Соня перевернула ладонь и неожиданно сжала его руку — коротко, крепко, как будто вбивая гвоздь в его защитный панцирь. «Вижу. Они такие же одинокие, как ты, только моложе и глупее», — прошептала она, намеренно грубо, чтобы он не расплакался тут же у неё на плече.