Барбариски для Короля

К вечеру медовик с фисташковым мороженым из «Турандот» прибыл в сопровождении курьера с золотым подносом — Киркоров заказал сразу три порции, перестраховываясь. Алла-Виктория откусила кусочек и замерла, её глаза округлились, а губы дрогнули — Соня видела, как девушка подавляет детский восторг, чтобы не потерять лицо перед отцом. «Значит... ты помнишь?» — спросила она наконец, её голос звучал неожиданно хрупко, а пальцы сжимали вилку так, будто это была рука отца, которую она не решалась взять. Киркоров кивнул, его глаза блестели под светом люстры, и он быстро отвернулся, будто поправляя несуществующую пылинку на рукаве пиджака. «Конечно помню. Ты в пять лет облизывала тарелку, пока няня не отобрала», — он произнёс это с нарочитой грубостью, но его рука уже тянулась к салфетке, чтобы вытереть ей уголок рта. Мартин скептически фыркнул, но его взгляд прилип к пиву, которое Киркоров неожиданно поставил перед ним до начала матча — тёмное, с золотистой пеной, с логотипом какой-то чешской пивоварни на бутылке. «Пап, мне же тринадцать», — пробормотал он, но его пальцы уже обхватили бутылку с жадностью подростка, пробующего взрослую жизнь. Киркоров развалился в кресле с видом опытного дегустатора, хотя Соня видела, как его глаза метались к экрану — он явно не понимал, за кого болеет, но когда Мартин закричал при первом голе, отец вскочил так резко, что чуть не опрокинул чашку с чаем. «Вот это да!» — его баритон гремел неестественно громко, но сын уже не замечал фальши, его кулак взлетел в воздух, а плечо неловко толкнуло отца в бок, словно они были давними приятелями. Алла-Виктория к третьему голу «Манчестера» уже сидела на полу у отцовского кресла, её пальцы нервно теребили край его пижамной рубашки. «Пап, помнишь, как ты водил меня на Новый год на «Щелкунчика» в большой театр, а я уснула на втором акте?» — её голос звучал непривычно мягко, словно она наконец сняла броню идеальной дочери. Киркоров замер, его рука с бутылкой пива дрогнула — Соня видела, как он медленно, будто боясь спугнуть этот момент, опустил ладонь на её голову, запустив пальцы в тёмные пряди. «Ты храпела так громко, что дирижёр почти обернулся», — пробормотал он, его губы растянулись в улыбке, а глаза вдруг стали влажными. Алла-Виктория рассмеялась — настоящим, детским смехом, и вдруг прижалась лбом к его колену, как будто ей было пять лет, а не четырнадцать. Когда судья дал финальный свисток, Мартин вскочил с дивана с криком «Ураааа!», его худое тело буквально подпрыгнуло, а руки неловко обхватили Киркорова за шею. Филипп замер на секунду — его сын не обнимал его так искренне с тех пор, как учился ходить — потом крепко прижал подростка к себе, чувствуя, как тот дрожит от возбуждения. «Пап, ты видел этот пас от Бруну Фернандеша? Это же просто космос!» — Мартин задыхался от восторга, его глаза горели, а пальцы вцепились в отцовские плечи, будто он боялся, что тот исчезнет. Киркоров, никогда не смотревший футбол дальше светских хроник, кивнул с важным видом: «Да, сынок, это был гениальный момент», — его голос дрожал, а рука неуверенно погладила сына по спине, словно проверяя, реально ли это. Соня в этот момент незаметно достала телефон, её пальцы быстро настроили камеру — она знала, что такие мгновения не повторяются. «Филипп Бедросович, разрешите сделать памятное фото?» — её голос звучал подчёркнуто официально, словно она действительно была просто прислугой, а не архитектором этого невероятного перемирия. Киркоров резко обернулся, его глаза расширились — он словно понял, что этот кадр может стать первым за годы, где он с детьми не просто «звезда и наследники», а настоящая семья. «Да, конечно... Аллочка, Мартин, давайте...» — он произнёс это с неловкой торопливостью, его пальцы нервно поправляли воротник пижамы, а взгляд метнулся к зеркалу — старый рефлекс публичного человека. Алла-Виктория вдруг резко вскочила с пола, её щёки порозовели — она явно стеснялась своей минутной слабости. Мартин же, напротив, притянул отца за рукав ближе, его глаза блестели от возбуждения после матча. «Пап, встань посередине», — он толкнул Киркорова в центр, а сам встал слева, неожиданно положив руку отцу на плечо. Соня прищурилась, ловя кадр — Филипп стоял, как громоотвод между двумя детьми, его осанка неестественно прямая, а пальцы дрожали у боков. «Филипп Бедросович, расслабьтесь, это не обложка альбома», — она бросила это с лёгкой насмешкой, и вдруг Алла-Виктория фыркнула, а Мартин толкнул отца в бок локтем. Киркоров неожиданно рассмеялся — громко, искренне, и в этот момент Соня нажала на кнопку. Фотография получилась неожиданно живой: Киркоров смеялся, а глаза щурились от искренней радости; Алла-Виктория прижималась к нему плечом, её губы дрожали в сдерживаемой улыбке, а пальцы вцепились в его рукав; Мартин же, высокий и неуклюжий, обнимал отца одной рукой, его взгляд сиял детским восторгом. Соня молча показала экран — Киркоров замер, его пальцы потянулись к телефону, но вдруг остановились, будто боялись стереть этот миг неловким движением. «Отправь мне», — он произнёс это почти шёпотом, его голос дрожал, а глаза метнулись к детям, словно проверяя, не исчезли ли они в дыму его иллюзий. Алла-Виктория зевнула, её рот округлился в изящной маске усталости, но Соня заметила, как её взгляд украдкой скользнул по фотографии. «Завтра в восемь «Сапсан», нам бы поспать», — она потянулась, демонстрируя равнодушие, но её нога нечаянно задела отцовскую, и они оба вздрогнули от этого случайного касания. Мартин кряхтел, укладывая телефон в карман — он уже пять раз пересмотрел гол «Манчестера», и его пальцы нервно дёргались, будто он всё ещё на поле. «Пап, а завтра по дороге расскажешь про свой концерт на «Лайф Арене»?» — он бросил это небрежно, но Соня видела, как Киркоров замер, будто получил нокаут. Его сын только что признал, что следил за его карьерой. Киркоров поднялся так резко, что его пижамная рубашка зацепилась за подлокотник. «Конечно, сынок... если хочешь», — он произнёс это с неестественной лёгкостью, но его пальцы уже тянулись к телефону — Соня знала, он проверяет расписание, чтобы ничто не помешало этой поездке. Алла-Виктория вдруг схватила его за рукав: «Пап, а ты точно... проводишь нас?» — её голос дрогнул на последнем слове, как будто она не решалась попросить этого с семи лет. Киркоров обернулся медленно, будто боялся, что она передумает — его глаза блестели странным блеском. «Да... если вы не против», — он ответил так тихо, что Соня еле расслышала, но его дочь уже кивнула, пряча лицо за прядью тёмных волос. Алла-Виктория вдруг встала на цыпочки и быстро поцеловала отца в щёку — этот жест был таким неожиданным, что Филипп замер, как оленёнок в свете фар. «Разбуди нас завтра», — прошептала она, уже отходя, и её голос звучал так, будто это была тайная просьба, о которой она мечтала годами. Мартин, обычно такой замкнутый, вдруг толкнул отца локтем в бок: «Только не ори, как на репетициях, ладно?» — но в его глазах читалось что-то тёплое, почти детское.