Барбариски для Короля

Соня стояла у плиты, переворачивая круассаны вилкой с такой точностью, будто это были хирургические инструменты, а не кухонная утварь. Эти полуфабрикаты она нашла в глубине морозилки — замороженные, как и отношения Киркорова с детьми до вчерашнего вечера. Аромат свежего масла и корицы смешивался с запахом кофе, который она налила в его любимую чашку. Несмотря на все протесты Филиппа, она всё-таки начала пользоваться его кофемашиной. Дверь распахнулась с привычной для Киркорова драматичностью — он вошёл, размахивая ключами, как дирижёрской палочкой, но вместо обычной театральной маски на его лице сияла неприкрытая улыбка. «Я проводил их!» — объявил он так громко, будто сообщал о победе на «Евровидении», а не о простой поездке на вокзал. Его пальцы нервно перебирали шарф, который Алла-Виктория забыла на сиденье его «Майбаха», и Соня видела, как он вдыхает запах дочерних духов с закрытыми глазами, словно это был самый дорогой аромат в мире. «Мартин спросил, приеду ли я к ним в Лондон», — добавил он шёпотом, его голос дрожал, а глаза блестели влажным блеском. Соня поставила перед ним тарелку с круассаном — идеально подрумяненным, с карамельной корочкой и каплей абрикосового джема, выглядывающей из разреза, как маленький солнечный лучик. «Филипп, ты выглядишь так, будто только что был признан отцом года», — она щёлкнула пальцами перед его носом. Но Киркоров даже не заметил этого — он схватил круассан и откусил кусок с такой жадностью, будто это был первый завтрак за последние десять лет. «Они... они стояли у окна и махали мне, пока поезд не скрылся», — пробормотал он, крошки застревали в его бороде, а пальцы сжимали вилку так крепко, что костяшки побелели. Соня закатила глаза и потянулась к его бороде, выковыривая крошку. «О боже, теперь ты будешь невыносим еще неделю», — она фыркнула, но её пальцы были мягкими, как будто она чистила хрупкую фарфоровую статуэтку. Киркоров вдруг схватил её руку — не с привычной театральной страстью, а с какой-то детской искренностью. «Спасибо», — он выдохнул это слово так тихо, что она еле расслышала, а его глаза вдруг потемнели от боли. «Я был ужасным отцом». Соня выдернула руку с преувеличенным отвращением: «Фу, Филипп, ты пускаешь слюни на мои пальцы», — но её голос дрогнул, когда она увидела, как он сжимает шарф Аллы-Виктории. Внезапно она резко встала, опрокинув стул. «Знаешь, ты хотя бы не ушёл за сигаретами навсегда, как мой папаша», — её шутка прозвучала слишком резко, словно нож, обёрнутый в салфетку. Киркоров замер, его брови поползли вверх — он никогда не слышал ни слова о её отце. «О, так вот где собака зарыта!» — его голос внезапно стал бархатным, соблазнительным, он откинулся на спинку стула, раскинув длинные ноги. «Может, дядя Филипп сможет заменить тебе папочку?» — его пальцы постукивали по собственному бедру в неприличном намёке, но глаза оставались настороженными — он изучал её реакцию, как хищник, выслеживающий добычу. Соня фыркнула и резко развернулась к двери, её руки сжались в кулаки — она ненавидела, когда он вот так внезапно переключался с искренности на похабный фарс. «Ой, да заткнись ты уже, старый извращенец», — бросила она через плечо, но голос дрогнул, выдавая, что за грубостью скрывается настоящая боль. Киркоров тут же поднялся со стула, его длинные пальцы схватили её за пояс фартука с игривым щелчком резинки, но его лицо вдруг стало серьезным. «Твой отец... он жив?» — он произнёс это так тихо, что она застыла, чувствуя, как его дыхание касается её затылка — тёплое, с лёгким запахом дорогого табака и чего-то ещё, чисто «киркоровского». Она резко вырвалась, её голос вдруг стал хриплым, как будто она кричала всю ночь: «Нет, не жив. Кардиосклероз. Маме позвонили из морга через три дня после того, как он не вернулся с работы». Киркоров застыл, его пальцы разжались, будто он только что уронил что-то хрупкое. Он провёл рукой по лицу, стирая с него всю похабную игривость. «Прости... я...» — его голос сорвался на полуфразе, а руки неловко повисли в воздухе, словно он не знал, куда их деть. Соня фыркнула, резко повернувшись к двери: «Ой, да ладно тебе, мне плевать. Я вообще не помню его лица». Она бросила это через плечо так небрежно, будто говорила о потерянной перчатке, а не о человеке, но её пальцы вцепились в дверную ручку. Она выбежала в коридор. В прихожей она наступила на шнурок своих кед, споткнулась и чуть не ударилась лбом о зеркало. «Блядь!» — выругалась она с такой искренней злостью, что Киркоров невольно рассмеялся — этот смех прозвучал как выстрел в тишине. Соня резко обернулась: «Чего ржёшь, старый козёл?» — её голос дрожал, но уголки губ подрагивали, словно она вот-вот сорвётся в смех. Она судорожно натягивала кроссовки, пальцы путались в шнурках, а губы шептали что-то невнятное про «чертову фурнитуру». Киркоров наблюдал за этим спектаклем, скрестив руки на груди — его губы растянулись в той самой ухмылке, которую она ненавидела больше всего. Он подошёл к ней с театральной грацией, его пальцы мягко отстранили её руки от шнурков. «Давай я...» — он начал с той сладкой интонацией, которая обычно предвещала что-то между заботой и манипуляцией. Соня резко дёрнула ногой: «Отвали!» — но он уже завязывал бантик с преувеличенной аккуратностью, его борода касалась её колена — тёплая, чуть колючая. Она замерла, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу сквозь дырку на джинсах. «Вот, готово», — он поднял голову, и в этот момент его губы коснулись её колена — нежно, почти неосязаемо, как крыло бабочки. Соня отпрянула так резко, что ударилась спиной о стену. «Ты совсем ёбнулся?!» — её голос сорвался на высокой ноте, а ладони вжались в обои, будто пытаясь провалиться сквозь них. В животе что-то дёрнулось — горячая, незнакомая волна, словно кто-то опрокинул в неё чашку кипятка. Киркоров медленно поднялся во весь свой двухметровый рост, его глаза сверкали странным блеском — не похожим ни на привычную театральность, ни на пафос. «Ты умеешь завязывать шнурки?» — он вдруг задал этот дурацкий вопрос с такой серьёзностью, словно проверял её на признаки задержек в развитии. Его пальцы потянулись к её кроссовку, но Соня дёрнула ногу, как лошадь, которую пытаются подковать против воли. Она выскочила за дверь с такой скоростью, будто за ней гнались собаки — её сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках оглушительным маршем. В кармане звякнули ключи от мотоцикла. Она вскочила на железного коня, не застегивая шлем, только чтобы быстрее скрыться от этого безумного порыва Филиппа и странного ощущения, будто в животе порхают сотни бабочек с обожжёнными крыльями. Двигатель рыкнул, словно в ответ на её внутреннюю панику. Мастерская встретила её запахом ткани, масла для швейных машин и терпким ароматом свежего кофе в бумажном стакане, который она купила по дороге. Соня включила лампу, и свет упал на раскроенные куски бархата, разбросанные по столу. Она схватила ножницы с такой яростью, будто хотела разрезать не ткань, а собственные мысли. Почему, блять, его проблемы вдруг стали её проблемами? Почему она вообще осталась в этом доме после того, как он чуть не раздавил её своим эго? Вопросы бились в её голове, как мотыльки об лампу, а пальцы автоматически выравнивали ткань, будто шитьё могло расставить всё по местам. Часы пробили три, когда она заметила, что уже два часа собирает вручную подкладку пиджака, хотя можно было сделать это на машинке за двадцать минут. Ладони горели от иглы, а в горле стоял ком от усталости и чего-то ещё — чего-то вроде злости на себя за то, что сегодня чуть не разревелась при Киркорове. Она ткнула пальцем в термохромную розу, пришитую к лацкану: «Ну и нахер ты мне сдался, Призрак?» — прошипела сквозь зубы, но тут же закусила губу, осознав, что говорит не о костюме. Научный руководитель застал её в тот момент, когда она зубами отрывала нитку от рукава — глаза дикие, волосы в беспорядке, а на пальцах следы от уколов иголк. «Вы что, решили повторить подвиг Прометея?» — он постучал линейкой по столу, но голос звучал скорее обеспокоенно, чем строго. Соня выплюнула нитку и резко встряхнула головой — научрук отпрянул, будто от взрыва бензопилы. «Я просто хочу закончить этот проклятый пиджак», — она прошипела это так, будто угрожала ткани расправой. В уголке глаза мелькнуло что-то влажное — не то пот, не то слеза. Он вздохнул и аккуратно вынул ножницы из её сжатого кулака, как у психиатрического пациента. «Вам некуда спешить, вы же не на фабрике», — его голос прозвучал мягко, но Соня застыла, будто он облил её ледяной водой. Мужчина присел напротив, старомодные очки съехали на кончик носа — он выглядел как дореволюционный аптекарь, готовый прописать настойку от душевных ран. «Этот пиджак... для кого вы его шьёте?» — его пальцы осторожно коснулись лепестка розы, который заалел от тепла ладоней. Соня резко подняла голову, её глаза сверкнули, как лезвие. «Для Призрака», — выдохнула она так тихо, что слова едва долетели до его ушей. «Он живёт в моей голове». Научрук кивнул, будто услышал нечто очевидное, и провёл ладонью по бархату — ткань вспыхнула тёмно-бордовым, как старая кровь на сцене. «Но это же не просто костюм для Фантома, правда?» — он наклонился ближе, его очки отразили её перекошенное лицо. «Я вижу человека под маской». Соня фыркнула и схватила иглу с такой яростью, будто это было оружие. «О боже, только не этот фрейдистский бред», — она прошипела, тыкая в ткань так, что нитка порвалась. Научрук только усмехнулся — он знал своё дело дольше, чем она сама себя, и видел, как её руки дрожат. «Кто ваш фантом, Соня?» — его голос звучал мягко, но вопрос висел в воздухе, как лезвие гильотины. Она закусила губу, чувствуя, как на языке вертится имя, которое нельзя произносить вслух. Он медленно снял очки, протёр их платком и положил перед ней, будто предлагая посмотреть на всё по-новому. «Идите отдохните», — сказал он так твёрдо, что это прозвучало как приказ хирурга после сложной операции. «Ваш Фантом никуда не денется. Но если вы упадёте замертво на этом столе, он точно не появится на защите». Его пальцы осторожно прикрыли её ладонь, останавливая движение иглы — рука Сони дрожала, как у пьяницы после запоя.