Барбариски для Короля

Мастерская осталась за спиной вместе с запахом клея и невысказанными вопросами. Соня ехала на мотоцикле медленнее обычного, позволяя холодному ветру сдувать с себя остатки дневной истерики. Особняк Киркорова встретил её непривычной тишиной — ни голосов, ни музыки, только скрип старых паркетных досок под ногами. В прихожей лежал конверт с её именем, написанным театрально-размашистым почерком, который невозможно было спутать ни с чьим другим. Она разорвала его зубами, не снимая перчаток. Бумага пахла его парфюмом — что-то между кожей и дорогим табаком. «Дорогая Соня или как ты там предпочитаешь, чтобы я тебя называл», — начиналось письмо с характерной киркоровской небрежностью. Чернила местами расплылись, будто он писал второпях или под чем-то крепким. Он величал себя «старым дураком», «выжившим из ума эгоистом» и «недостойным твоей заботы», но каждое слово дышало такой искренней благодарностью за вчерашний вечер с детьми, что у Сони свело челюсти. Внизу, под размашистой подписью «Ф.К.», цифры номера телефона были выведены с преувеличенной аккуратностью, будто он боялся, что она не разберёт. И просьба — нет, почти мольба — написать, если она захочет, ведь он даже не знал её контактного телефона. Её пальцы сами набрали номер, прежде чем мозг успел протестовать. Сообщение вышло грубым, как всегда: «Это Соня, если ты ещё не забыл, кто это. Твой почерк — говно, я полчаса расшифровывала». Ответ пришёл мгновенно, будто он держал телефон в руках: «Я вообще удивлён, что ты читать умеешь». Киркоров скинул фото — он в очередном своём пиджаке с пайетками, окружённый людьми, которые выглядели как пластиковые куклы. «Спасаю отечественный шоу-бизнес от краха», — подпись звучала так высокомерно, что Соня расхохоталась и ответила: «Ты похож на новогоднюю ёлку, которую забыли разобрать до марта». Он прислал подмигивающий смайлик и голосовое: «Зато я единственный, кто может позволить себе такие костюмы и не выглядеть идиотом». Она переслушала сообщение три раза, пока не осознала, что улыбается как дура. «А тебя ждать сегодня? Или будешь спасать шоу-бизнес до рассвета?» — Соня отправила сообщение, тут же пожалев о его тоне — слишком заботливом, почти как у жены. Телефон завибрировал почти мгновенно: «Остаюсь здесь на два дня. Реклама кошачьего корма — надо поправить материальное положение». Киркоров приложил фото с зеленым экраном за спиной и фальшивой улыбкой, которая кричала о том, как ему всё это осточертело. Соня рассмеялась и ответила: «Какой корм? Для породистых котов или для уличных?» На что он пафосно ответил голосовым: «Для самых капризных. Как я». Соня бросила телефон на кровать и потянулась, чувствуя, как каждый мускул ноет от усталости. Она набрала сообщение одним пальцем, закрывая глаза: «Я устала как собака. Буду спать». Телефон замигал почти сразу — Киркоров прислал голосовое, где его голос звучал неестественно мягко: «Ложись, солнышко». Она замерла, не зная, как реагировать на это новое прозвище — ласковое и одновременно претенциозное, как всё, что он делал. Утро началось с запаха кофе и странного ощущения пустоты в особняке. Соня бродила по коридорам, пока не остановилась перед дверью его спальни — массивной, с позолоченной ручкой, которая блестела, как сценический реквизит. Она никогда не убиралась здесь, но сегодня что-то подтолкнуло её зайти. Дверь скрипнула, словно предупреждая о вторжении в святая святых. Комната была погружена в полумрак — тяжёлые бархатные шторы поглощали дневной свет. В воздухе витал его парфюм, смешанный с запахом дорогого табака. Соня потянула шнур шторы, и золотистый свет залил пространство, высвечивая пылинки, кружащие над кроватью с помятым шёлковым бельём. Она машинально потянулась поправить подушку — и тут её пальцы наткнулись на что-то холодное и гибкое, спрятанное под наволочкой. Кожаная плётка с тонкими цепочками, на концах которых поблёскивали крошечные бритвенные лезвия, выскользнула на простыни, как живая. Соня застыла, словно прикоснулась к оголённому нерву Филиппа. Телефон в кармане завибрировал, заставив её вздрогнуть. Сообщение от Киркорова: «Доброе утро, ты представляешь, они хотят, чтобы я пел джингл про рыбный вкус?!» Соня медленно обхватила плётку пальцами, чувствуя, как лезвия слегка царапают кожу. Она представила его длинные пальцы, сжимающие эту же рукоять, его лицо, искажённое не физической болью, а той внутренней пыткой, которую он так отчаянно пытался заглушить. Ответила машинально: «Зато твои фанатки-кошатницы сойдут с ума». Шаг за шагом она убиралась в спальне, протирая пыль с позолоченных рамок, поправляя подушки, но взгляд всё возвращался к плётке, лежащей на кровати, как обнажённый нерв. В голове крутились обрывки их прошлых разговоров: его саркастические шутки, внезапные вспышки гнева, тот день, когда он чуть не размозжил ей голову своим кулаком при упоминании Пугачевой. Соня набрала сообщение, потом стерла, потом снова набрала: «Нашла твой кнут. Хочешь, спрячу или оставлю на видном месте?» Отправила. Сразу пожалела. Прошло двадцать минут без ответа. Она представила, как он стоит перед зелёным экраном в костюме «короля кошачьего мира», с фальшивой улыбкой, держа телефон в кармане и ощущая его жжение сквозь ткань. Она знала — он прочитал. Его пальцы уже набрали три разных ответа и стёрли их, оставив экран чистым, как его лицо перед камерой. Соня поймала себя на том, что гладит плётку по лезвиям — осторожно, словно это открытая рана на его душе. Телефон взорвался вибрацией. Голосовое. Она нажала play, и его голос хрипло вырвался, будто через стиснутые зубы: «Оставь там, где нашла. Это не для тебя». Пауза. Затем шёпот, который звучал громче крика: «Я не хочу, чтобы ты это видела». На фоне — крики режиссёра: «Филипп Бедросович, вы где?!» И вдруг — резкий вдох, будто он схватил телефон ближе к губам: «Лера использует её со мной. Когда... когда мне нужно». Пальцы Сони сжали плётку так, что лезвия впились в ладонь. Капли крови упали на шёлковую подушку, оставив ржавые звёздочки. Ответ набрала дрожащими пальцами: «А мне можно?» Отправила. Ужаснулась. Удалила. Но он уже читал — три точки прыгали на экране. Он позвонил через девять минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы выйти из павильона под предлогом «перекура». «Ты издеваешься?» — его голос звучал хрипло, будто он бежал. На фоне — металлический скрежет дверей и его прерывистое дыхание. Соня закрыла глаза, представляя, как он стоит в грязном коридоре, в дурацком костюме с кошачьими ушами, сжимая телефон так, что фаланги белеют. «Я не хочу, чтобы ты это делал», — она прошептала в трубку, вдруг осознав, что плачет. На другом конце — долгое молчание, прерываемое только звуком зажигалки. «Филипп Бедросович, снимаем через две минуты!» — прокричал кто-то. Он затянулся так, что закашлялся. «Выбрось», — наконец произнёс он, и это прозвучало как приговор. «Просто... выбрось». Соня услышала, как он роняет телефон, будто не в силах больше держать. Дикий рёв режиссёра: «Где Киркоров, блять?!» — и щелчок отключки. Аптечка в ванной была забита до отказа — рядом с французским кремом для лица и дорогими витаминами лежали простые бинты и йод советского образца. Соня перевязала ладонь так туго, что пальцы побелели. В зеркале её лицо казалось чужим — глаза блестели лихорадочно, а губы дрожали, будто после поцелуя, которого не было. Она вспомнила, как Филипп, сидя за роялем, требовал: «Поцелуй меня», а она рассмеялась ему в лицо. Теперь ей хотелось зацеловать каждый шрам на его теле, будто её губы могли залатать раны. Мотоцикл взревел, как живое существо, когда она выворачивала руль на просёлочную дорогу. Плётка в рюкзаке жгла спину, словно заряженная электричеством. Соня вела байк одной перебинтованной рукой, а второй снимала видео: «Дорогой Филипп Бедросович, сегодня мы проводим реквием по твоей деструктивной херне». Ветер рвал слова, но камера чётко ловила её ухмылку — ту самую, которую он ненавидел. Она нашла заброшенный карьер, где местные подростки жгли покрышки, и вывалила рюкзак: плётка, бутылка его любимого виски, украденная из бара, и пачка его же сигарет. «Смотри и учись, король», — шепнула она, поджигая коктейль Молотова из зажигалки и носового платка. Синее пламя лизало лезвия, превращая их в хрупкие чёрные языки. Соня снимала, как металл скручивается от жара, и вдруг закашлялась — дым пах неожиданно сладко, как его парфюм после концерта. Телефон завибрировал: «Ты что, блять, устроила?» — голосовое Киркорова звучало так, будто он бежал между записями. Она переключила камеру на селфи: щека в саже, глаза блестят лихорадочно. «Кремация прошла успешно. Твои фетиши теперь в аду». Два часа тишины. Она уже вернулась в особняк, закопченная, с пустым рюкзаком, когда телефон взорвался уведомлениями — он звонил трижды. Четвёртый звонок застал её в душе, где вода смывала пепел с кожи. Соня взяла трубку мокрой рукой и включила громкую связь: «Что, король кошек, сбежал со съёмок?» На другом конце — только тяжёлое дыхание, будто он прижал телефон к груди. Потом хрип: «Спасибо». Она замерла, чувствуя, как по спине стекают струи воды и мурашек одновременно. Он продолжал: «Спасибо, что спасаешь меня от меня же». Его голос сорвался на последнем слове, как будто он проглотил осколок стекла. Капли воды стучали по кафелю, заполняя паузу. Соня прижала ладонь к холодной плитке, пытаясь найти опору. «Да не за что», — её голос звучал нарочито грубо, но пальцы дрожали. Киркоров засмеялся — резко, нервно, почти истерично. «Ты сейчас голая?» — внезапно спросил он с той самой похабной интонацией, которая обычно выводила её из себя. Соня фыркнула, но ощутила странное тепло внизу живота: «Да, представляешь, в душе так принято. Ты хоть раз пробовал мыться в костюме из страз?» Он прочистил горло, и вдруг экран телефона осветился — видео-звонок. Соня застыла, видя своё отражение в чёрном прямоугольнике: мокрые волосы, капли на ресницах, розовые от горячей воды плечи. «Слабо ответить?» — его шёпот напоминал шипение змеи. Она нажала кнопку, но развернула камеру к потолку. «Вот, наслаждайся плиткой, извращенец». Киркоров рассмеялся, и вдруг экран заполнило его лицо — крупным планом, с подведёнными чёрным глазами и кошачьими ушами на голове. «Мяу, — прошептал он, облизывая губы. — Я бы сейчас слизал с тебя всю воду». Соня резко перевернула телефон обратно к себе, но уже обернулась в полотенце до подмышек. «Ты выглядишь как трансвестит после тяжёлого дня», — фыркнула она, но уголки губ дёрнулись в улыбке. Киркоров на экране сделал преувеличенно оскорблённое лицо, подкручивая один из своих накладных кошачьих усов: «Ты бы знала, сколько они мне за эти уши платят». Его палец медленно провёл по экрану, будто гладя её по щеке через камеру. За спиной у него внезапно раздался крик ассистентки: «Филипп Бедросович, вас ждут на площадке!» Он резко прижал телефон к груди, скрывая её изображение от посторонних глаз, но его шёпот прорвался сквозь ткань костюма: «Я вернусь. Не исчезай». Соня успела лишь прошептать: «Да я и не собиралась», прежде чем экран погас, оставив её в тишине ванной комнаты, капли воды с волос падали в такт её учащённому сердцебиению.