Дар из песка

Вокруг раскалённый песок. Небо — бескрайнее и синее, без единого облака. В руках шершавая кожа поводьев, ветер треплет волосы, приносит с собой запахи пряностей и костра. Рядом разносится знакомый смех, но прежде чем он успевает обернуться, всё взрывается, наполняется лавиной других ощущений. Крики, топот, металлический привкус на языке. В правой руке блестит меч. Боль, жгучая и отупляющая. Чужие голоса режут слух. В груди пробуждается ярость, и в тот момент, когда он готов вскочить с колючего песка, его глаза открываются. Над ним лишь потолок его «темницы». Дыхание сбилось из-за сна, и Хёнджин жадно хватает ртом воздух, такой непривычно влажный и наполненный ароматами цветов и деревьев. Солнечные лучи едва пробиваются сквозь маленькое окошко у потолка, на деревянном полу формируя узкий прямоугольник. Он закрывает глаза снова, и всё, что остаётся, — это тихая, вязкая тоска по тому, что уже не вернуть. По жаркому ветру. По звёздам. По… Это было полностью его решением — приблизиться к границам Империи, — и за всё нёс ответственность Хёнджин. Но другого выбора не было: пустыня жестока, там правда нет места полумерам. Оправдание «почти» могло сработать с капризным принцем, а в пустыне нет. Хёнджину пришлось действовать, рискнуть собой и другими готовыми сражаться альфами. Кто-то осудит разбой, но сталкивались ли они хоть раз с отчаянием от осознания, что детям в их племени скоро будет нечего есть? Правда, теперь Хёнджин даже не может узнать, как они там. Сегодня пленник пользуется с лихвой «гостеприимством»: ест неплохой завтрак, идёт в баню со стражей, до прогулки тайно тренируется в своих покоях, чтобы не растерять форму, и после обеда гуляет. Ему нет дела до жизни принца, как и в целом дворца, но даже до его слуха долетают случайно обронённые фразы служанок и слуг о том, что близится что-то очень важное. Хёнджин разглядывает своё отражение в воде. Он всё ещё отказывается от бритья, поэтому потихоньку его вид становится всё более неухоженным. Это напоминает о словах принца, и вдруг появляется мысль снова помозолить ему глаза, даже если каких-то разумных причин нет. Скука — страшная вещь: если поддаться ей, она загонит тебя в пасть дракона. Принц направляется в собственные покои в окружении слуг и омеги, одетого слишком прилично, чтобы быть слугой. Они о чём-то говорят, Хёнджин не может расслышать с расстояния, на котором стоит, но делает вид, что его прогулка в саду по маршруту, где проходит Джисон, — чистая случайность. Тот замечает его, напряжённое лицо становится ещё более хмурым, только принц даже не поворачивает голову в его сторону. Так, будто бы Хёнджин — пустое место. Этот раз можно оправдать занятостью. А следующие за этим несколько ситуаций — нет. Хёнджин пытается увидеться в другой день, потом ещё через день и ещё. Джисон же делает вид, словно в его саду завёлся вредитель, с наличием которого он смирился. И тогда Хёнджин устраивает засаду, занимая позицию рядом с беседкой, в которой принц часто проводит время. Тот действительно появляется — всего через полчаса после того, как Хёнджин устроился в тени. Теперь тот вынужден заметить пустынника. Джисон, завидев его ещё на подходе, круто разворачивается назад и идёт по помосту дальше, доказывая лишь одну теорию: Хёнджина игнорируют. Это почему-то злит до зубовного скрежета. Хёнджин подскакивает и в открытую направляется за принцем в его покои. — Эй, скажи им, чтобы впустили меня, — выкрикивает он, прежде чем Джисон скроется за дверьми, куда пленнику уже не дозволено входить. — Хочу поговорить. Джисон не оборачивается. Это вгоняет в ступор окончательно, ведь Хёнджин не знает, почему всё так резко изменилось. Ему нет дела до принца, но вся его жизнь — флюгер на ветру, и направление ветра, насколько можно судить, зависит от определённого человека. И только поэтому Хёнджин продолжает преследовать принца. Не по какой-то другой причине. По крайней мере, он в это верит. — Императорское высочество, — небрежно срывается с его языка, когда прямо перед ужином Хёнджин всё же дожидается Джисона у его покоев, и тот наконец реагирует на зов. — Так проблема была в этом? Я должен играть в ваши манеры? Его одаривают слегка раздражённым взглядом: непривычно видеть в обычно игривых глазах принца такое мрачное чувство. Джисон разворачивается, снова не отвечая, и тогда Хёнджин хватает его за руку, из-за чего почти сразу же получает по ногам. Стража следует за ним тенями, так что он практически забывает о ней, как сейчас, но принц его бесит сильнее, чем прижимающие его к земле альфы. Аккуратные туфли отдаляются, сколько бы он ни звал Джисона. Думать о принце не хочется, но ночью мысли лезут с настойчивостью жужжащих под ухом комаров. Его фривольная жизнь в заключении — заслуга Джисона, поэтому от осознания, что по одному лишь приказу Хёнджина могут запереть в настоящую темницу или попросту казнить, поднимается по пищеводу неперевариваемым комом. Лишения не пугали его, скорее, пугала эта неопределённость, где каждый его вдох совершался с чьего-то дозволения. Быть чей-то зверушкой унизительно само по себе, но быть при этом ещё и не в милости… Что завтра? Джисон прикажет запереть его в четырёх стенах, как в первый день? Или же связать, чтобы тот больше не прикасался к принцу? Если бы Джисон разозлился в открытую, было бы намного проще. Хёнджин знал бы, что его ждёт. «Мне неинтересна твоя жизнь, и пачкать свои руки я не собираюсь». — Тогда почему ты развязал мне руки и позволил ходить по твоему драгоценному саду? — фыркает Хёнджин в пустоту, когда предрассветный прохладный ветер залетает в маленькое окошко. — Тебе неинтересно, что со мной будет, но ты делаешь вид, что относишься ко мне хорошо… «В этом мире нет ничего бесплатного». — И какую же цену я заплачу? Или я её уже заплатил, когда проиграл? Хёнджин засыпает только с восходом солнца. *** На следующий день Хёнджин наблюдает, как вокруг носятся люди — слуги и служанки, стража и даже несколько хорошо одетых омег, из которых он узнаёт только того, что часто приходил к Джисону. Голова немного раскалывается от недосыпа, поэтому вся эта суматоха только раздражает. Джисона нигде не видно: кажется, тот и не выходил из покоев. Может, с ним что-то произошло? Наверное, было бы хорошо, будь так. Тогда бы половина тревог разрешилась бы сама по себе. Правда, Джисон как назло в тот же момент в окружении своей свиты направляется из покоев в павильон неподалёку. Оправдываясь тем, что у него всё равно нет никаких дел, Хёнджин приближается к павильону на безопасное расстояние. Его взгляд вылавливает среди колонн фигуру сидящего в центре принца и нескольких омег в хороших одеждах. Ветер, сегодня разгулявшийся по саду, приносит обрывки фраз. — Послы должны приехать к вечеру, — голос Джисона звучал ровно, но неестественно тускло. Обычно в интонациях играла насмешка или пренебрежение, и сейчас ничего из этого не было. Дело в том, что он говорил сейчас не с жалким пленником? — Её Императорское Величество поручила мне организовать их досуг на время пребывания послов в столице. — Мы уже пригласили артистов к ужину, — говорит другой омега. — Вы могли видеть их на праздновании Небесного Восхождения. Есть ли какие-то ещё поручения, Ваше Императорское Высочество? Хёнджин, не дослушав разговор, понимает, что это никоим образом его не касается. Вряд ли его вообще выпустят за пределы внутреннего двора. Он разворачивается и уходит в сопровождении мрачно молчавших стражников. В памяти вспыхивают, что самого Хёнджина доставили во дворец во время какого-то фестиваля. Наверное, про него и говорил придворный. Это воспоминание быстро отрезвляет. Хёнджин — просто зверушка, которой уже достаточно наигрались. И хуже всего — он сам уже не понимает, злится ли на это или привыкает. *** Вместе с восточным ветром до заката приезжают гости. К их прибытию уже всё готово: павильон для приёма гостей наполняется ароматом всевозможных блюд, пока слуги снуют туда-сюда, а танцоры и музыканты готовятся к выступлению. Джисон выслушивает с улыбкой лепечущую о чём-то маму — в такие мгновения её голос становится лучшим успокоительным. Джисону за то время, что он провёл будучи признанным наследником, удалось освоиться в такой важной роли, но каждая новая ступень давалась труднее, чем прошлая. Императрица готовится передать свои дела, поэтому неудивительно, что часть своих обязанностей по приёму делегации в столице она перенесла на плечи младшего сына. Минхо, к тому же, принимал послов в их гостевой резиденции на берегу моря, и это чувство, будто их невольно будут сравнивать, не оставляет Джисона в покое. Возможно, именно поэтому последние сутки он чувствует себя не самым лучшим образом. Минхо прибывает в павильон сразу же, как переодевается с дороги. Их взгляды пересекаются, и в глазах старшего брата Джисон замечает что-то новое, похожее то ли на тревогу, то ли на усталость, из-за чего на душе становится всё тяжелее. Минхо волнуется за Джисона? Или его беспокоит что-то другое? А справится ли сам Джисон? Что, если нет? Разочарует ли он тогда свою маму и старшего брата? Все эти мысли душат его изнутри так, что хочется сбежать из душного павильона обратно в свой тихий сад. Делегация Края Заливов входит с торжественной музыкой в залу. В центре идут три девушки-омеги, чьи высокие причёски украшают всевозможные золотые и серебристые заколки, и от этой сложной конструкции кажется, что вот-вот их тонкие шеи, открытые вырезами расшитых цветочными узорами платьев, сломаются. Прекрасных омег окружают альфы, идущие чуть позади. Их одежды так же из дорогих тканей, но менее вычурные. Императрица складывает свой веер. — Империя приветствует делегацию Края Заливов, — голос её разносится по помещению ровно, тепло, но с отточенной отстранённостью. Омеги молчаливо отвечают глубоким поклоном, прикрывая своё лицо длинными рукавами, когда один из старших альф Заливов, поклонившись, произносит с акцентом: — Мир и почтение — вам, о Великая Империя. Императрица кратким жестом приказывает слугам проводить гостей к их столам. Их рассаживают по разные стороны, а альф устраивают чуть поодаль, ближе к выходу из павильона. Прибывшие девушки садятся в центр: их глаза несколько раз обращаются друг к другу, словно бы их что-то смущает, но они не говорят ничего, даже если это действительно так. В их взглядах — почти незаметная растерянность, которую не в силах скрыть ни золото в волосах, ни жемчуг на воротниках. Дары, которые привезены делегацией, вносятся следом. На их фоне те, что были представлены в гостевой резиденции, меркнут. Дорогие ткани, украшения, картины, музыкальные инструменты и книги поражают воображение своим разнообразием и качеством. — Империя приняла нас с гостеприимством, — говорит другой альфа из Края Заливов — кажется, переводчик, — поэтому мы привезли дары в надежде, что они выразят всю искренность нашего уважения Императрице. И в знак наших намерений выстроить доверительные отношения с Империей прибыли и цветущие ветви наших садов. Три омеги, представленные сейчас Вам, — дочери нашего прославленного главнокомандующего. — Узнав, что благородные посланницы посетят нашу Империю, я ответным шагом отправила первым поприветствовать делегацию своего старшего сына, Минхо, — Императрица поворачивает голову с улыбкой к упомянутому. — Мне важно, чтобы наши отношения выстраивались на равных. — Ваш старший сын достойно встретил нас в Вашей гостевой резиденции… Джисон краем глаза замечает, как выражение лица Минхо становится ещё более отстранённым, несмотря на натянутую из вежливости улыбку. Даже если его что-то беспокоило, старший брат всегда справлялся с такими приёмами с каким-то врождённым достоинством, в то время как Джисону приходилось преодолевать себя. — То, каким мы строим наше настоящее, станет будущим наших детей, — продолжает переводчик-альфа с чуть более выразительной интонацией. — И мы надеемся, будущее Империи и Края Заливов в тесном сотрудничестве. Нетрудно понять, о чём сейчас идёт речь, хотя часть контекста всё равно остаётся туманной. Очевидно, что этих омег отправили на выданье. Но почему сразу троих? Джисон нервно постукивает веером по своим коленям, пока его взгляд скользит по девушкам. Выбеленная кожа, выученные движения, безупречно прямые спины — они походят на фарфоровые статуэтки: слишком хрупкие, чтобы сопротивляться, и слишком красивые, чтобы не затмить собой привезённые дары. — Все три дочери нашего прославленного главнокомандующего — достойные омеги, которых воспитывали и берегли как зеницу ока, — переводчик-альфа восхищённо оглядывает девушек. — Настолько они дороги своему отцу. Поэтому мы верим, что каждая из них найдёт здесь своё предназначение. — Хотела бы узнать, кто же из родителей не видит в своих детях самые редкие жемчужины, — шутливо отвечает Императрица, которую тут же поддерживают лёгким смехом все в павильоне. — И тем более ценным становится то, что вы сопроводили к нам столь драгоценные сокровища вашего края. Я надеюсь, — продолжает она уже чуть мягче, обращаясь к самим посланницам, — пребывание благородных омег в Империи будет для них не менее приятным, чем для нас — честь принимать их. Мы приготовили для них покои, достойные их положения. И такая же честь для нас принимать их сопровождающих. Пожалуйста, наслаждайтесь едой. Говоривший альфа склоняет голову с чуть большей осторожностью, чем прежде — будто почувствовал границу, за которую не стоит переступать. — Мы… глубоко признательны за столь уважительное обращение. Джисон прячет улыбку за веером, чувствуя даже некую гордость за свою маму, так умело балансировавшую на грани. Но в то же время это его пугает. Сможет ли он когда-нибудь сиять так же ярко, как она?