Дар из песка

Утро в тот день выдалось скучным: ему передали, что после выздоровления принц завален делами. Хёнджин, которого, как обычно, вывели на прогулку после обеда, не знал, чем себя занять, поэтому валялся под деревом на траве. Сад наполнял его лёгкие своими ароматами — распустившихся цветов, скошенной травы, нагретой солнцем коры деревьев — но забыть запах Джисона никак не удавалось. Он словно въелся в кожу. Воспоминания о времени, проведённом с принцем, не выходили из головы. Реагировать на омегу — вполне естественно для тела альфы. Просто Хёнджин не припоминал, чтобы кто-то так цеплял. Лента для волос всё ещё лежала в комнате принца, и каждый раз, когда Хёнджин оказывался там, он невольно проверял: не избавился ли Джисон от неё. Хотелось бы в отместку тоже не выходить из чужой головы целыми днями. Лента всегда была рядом с постелью Джисона — эта мысль щемила в груди. В таком состоянии его нашла Рюджин. На этот раз сама: её вид говорил, что ей нужна помощь с чем-то. Так и оказалось, служанке поручили разобрать запасы в кладовых, и с первого взгляда стало понятно, что одна она не смогла бы перенести половину сундуков и мешков. — Я не должна делать это в одиночку, — оправдывалась Рюджин. — Но другие слуги заняты рутинными задачами, и в таком случае мы сможем освободить кладовые только глубокой ночью. Хёнджин помогал молча, смирившись и с вековой пылью, и просьбами, которые он принимал как приказы. Иногда хотелось возмутиться, но в целом работа его не пугала. Всё равно сидеть без дела, пока Джисон занят — невыносимо. Кто знает, до чего додумается собственная голова, если остаться наедине с мыслями. — Осторожнее, — сказала Рюджин, когда он поднял связку ящиков. — Там чай. С Туманных Склонов. От ящиков исходил слишком знакомый яркий аромат свежести и дождя на траве, и Хёнджин вспомнил, где часто его чувствовал. — Тот, что Императорское Высочество постоянно пьёт? — Хёнджин спрашивал скорее для поддержания беседы. — У него горький вкус. — Его Императорское Высочество обожает этот сорт, — с улыбкой подтвердила девушка. — Кажется, его выращивают только для наследного принца. Но даже так он не успевает выпить всё, что ему дарят. — Тогда зачем присылают так много? — Молодой господин из знатного рода Ли, с Туманных Склонов, настойчиво желает впечатлить Его Императорское Высочество, — Рюджин скользнула пальцами по похожим ящикам, которые Хёнджин видел ещё в прошлый раз, когда помогал служанке. — Поэтому раз в месяц присылает дары и свежий чай. Его Императорское Высочество пишет в письмах, что такая щедрость чрезмерна, но разве подобный ответ остановит, хоть и рецессивного, но альфу? Хёнджин, погруженный в работу, ничего не ответил. В голове глухо звенело. — Ой, извини, — будто вспомнив, с кем говорила, Рюджин прикусила язык. — Я не имела в виду, что все альфы такие. За недолгую жизнь в Империи несложно было догадаться, как здесь относятся к доминантным альфам, вроде него. Даже охраняющие его стражники были рецессивными — послушными псами на цепях. Хёнджин знал, что он невыдрессированный пустынный зверь, привезённый как диковинка. Поэтому его остерегались. С другой стороны был некий Ли — рецессивный альфа из знатного рода. И наверняка до чёртиков воспитанный. — Он добивается его руки? — чужим голосом спросил Хёнджин, сам не зная для чего. — Расположения, — Рюджин поправила его, словно была существенная разница. Видимо, растерянность отразилась на лице Хёнджина, потому что она добавила: — У Императора не бывает супругов. Это традиция — с самой первой Императрицы, которая правила единолично. — Но тогда зачем… Слова застряли в горле, когда Хёнджин понял, что слишком заинтересован чужими традициями. Его это не касалось. Рюджин тоже смутилась. — Для наследников, — служанка всё равно объяснила. — Раньше существовал гарем с наложниками. Ещё до правления нынешней Императрицы его распустили, когда решили, что такое положение унижает достоинство альф. Но наследники всё ещё нужны Империи, поэтому иногда ко двору приглашаются понравившиеся альфы. Знатные роды, чтобы снискать расположение, часто заранее присылают дары и письма, в которых представляют своих сыновей-альф. — И чем это отличается от наложника? — хмыкнул Хёнджин, поняв наконец, что имела в виду Рюджин. — Альфа может отказаться и вернуться домой в любое время. Хёнджин не мог. Джисон слукавил, когда сказал, что в Империи нет наложников. В этот момент стало понятно: пленника подарили как красивого питомца — не лучше наложника в несуществующем гареме. Хотя, может, его положение даже хуже. До самого вечера он не мог избавиться от этой мысли. Ни во время работы, ни во время еды и отдыха. *** Когда дверь открывается, Хёнджин, скованный камнем тяжёлых мыслей, не поднимает головы. Вместе с вечерним ветром в комнату залетает знакомый запах омеги, который в этот раз не вызывает привычного отклика — лишь раздражение. Джисон, чьи глаза отражают закатные лучи, входит с чем-то в руках. Хочется побыть одному с бурей разрывающих грудь чувств, но его никогда не спросят о желаниях. — Императорское Высочество, — слетает с губ в качестве приветствия. Слишком сухо — Хёнджину не нравится происходящее. Может, его наконец оставят в покое. Но Джисон не уходит. — Я принёс кое-что. Голос всё такой же спокойный. Сердце тревожно бьётся — в нём пульсируют сомнения. На стол ложится свёрток, который Хёнджин заприметил с самого начала, но он не торопится к нему тянуться. Руки крепко сцеплены на груди, чтобы не поддаться притяжению омеги, который занимает все мысли. Нельзя сдаваться. Джисон, заметив это сопротивление, сам пододвигается, чтобы убрать упаковку, и его запах становится глубже. — Песок привезли из пустыни. Наблюдая за его руками, Хёнджин начинает понимать, что происходит. Тёмное дерево покрыто знакомыми узорами — точнее, насмешкой над тем, что вырезано на его браслете. Лица родителей сохранились в памяти нечёткой картиной: они покинули мир рано. И остался только подаренный мамой папе браслет — всё, что у него есть. Вспоминаются слова Джисона: «Твои родители зря тебя родили». Боль от этой мысли режет по лёгким, словно огнём. Интересно, что бы они подумали, увидев, во что превратился их сын — всеми презираемый раб на чужой земле. Тот, кто повёл за собой других — и проиграл. Пока его братья гибнут на неизвестных фабриках, Хёнджин живёт во дворце как живая игрушка. В кроваво-красных лучах блестит песок. Россыпь огранённых крупиц родных краёв, племени, свободного ветра. Под стопами они ощущались напоминанием о том, что впереди ещё много неизведанных дорог, но сейчас перед ним была лишь горсть, запечатанная в стекле. Часть его сопротивляется охватившей буре. Она тянется к теплу, даже если это мираж, но… — Хочешь, чтобы я наблюдал, как уходит моё время? — шипит Хёнджин слова, полные обиды. Часы разбиваются резко, и их осколки разлетаются по полу. Песок рассыпается вместе с иллюзией. Всё это лживая игра, в которой его считают диковинным зверьком. Джисон наиграется с ним и найдёт себе более достойного альфу. Не такого жалкого, как пустынник, забывший слишком быстро свободу, из которой состоит. — Я понял, — не звучит как упрёк. Хёнджин вглядывается сквозь застилающую пелену гнева в чужое лицо. Там нет ни злости, ни капризов — ничего, что он ожидал от принца. Джисон выглядит потерянным, как если бы вместе с часами разбилось что-то важное. Хрупкое равновесие. Когда шаги за дверью удаляются, Хёнджин остаётся в пустой тишине наедине с собой. Солнце окончательно село, так что теперь осколки поблёскивают в тусклом лунном свете. Он опускается рядом с ними на одно колено и медленно сгребает осколки — кончики пальцев царапаются об острые края. Действительно ли Джисон такой, каким его видит сломленная гордость? *** Утро, подавляюще чёткое и чужое в своей правильности, собирает тучи над головами. Одни слуги сменяют постельное бельё, пока другие готовят принца к завтраку со старшим братом. Все винтики работают цельным механизмом. Кроме него самого. Сон не приходил полночи, но Джисон всё ещё выглядит безупречно: на нём одежда цвета вымытых костей, а в собранных волосах особенно тяжёлые сегодня украшения. На стол подают завтрак с выверенной геометрией посуды и еды. Она не заполняет ни грамма пустоты внутри. Когда входит Минхо, Джисон механически приветствует. — Ваше Императорское Высочество, Вы с самого утра загружены делами? — с напускной лёгкостью интересуется брат, садясь напротив. — Надеюсь, приёмы пищи входят в этот список. Джисон только моргает. Кажется, воздух колышется, как марево. Минхо уже наливает себе чай и продолжает говорить: — Сегодня Её Императорское Величество снова принимает у себя послов, — улыбка скрывает больше, чем слова. — Несмотря на штиль, подводные течения поднимают волны. Думаете, ветер принесёт им благие вести с Тростниковых островов? Слова повисают в тишине. Джисон даже не реагирует на название островов — будто не слышит вовсе. Когда-то Империя направила туда свой флот под предлогом защиты от пиратов, что уже несколько недель безуспешно обсуждается делегацией. Дипломатический конфликт, стратегически важный регион, напряжение в переговорах — всё это обычно вызывает в нём тревогу. Но не сегодня. Минхо, поставив чашку, приглядывается, и в его голосе впервые появляется нечто искреннее: — Джисон, ты в порядке? Тот всё ещё смотрит на отражение окна в фарфоровом чайнике. Искажённый округлой поверхностью квадрат света не имеет чётких линий. Наверное, за стенами дворца мир выглядит иначе. Но его мир заключён внутри ровных граней. — Конечно, старший брат, — говорит Джисон. Повернувшись к брату, он застывает — водная гладь лучше всего отражает окружающий пейзаж, если она безмятежна. И кто узнает, что скрывается на дне? — У наследного принца слишком много дел, чтобы волноваться о мелочах. И вы не беспокойтесь за меня. Лента, столько времени лежавшая у его подушки, исчезла ещё до завтрака — он велел Рюджин убрать её вместе с прочими неуместными вещами. Теперь в комнате ничто не выбивается из порядка, оставив место тишине. Так Джисон сможет сосредоточиться на том, что принесёт будущее.