Дар из песка

Дерево у северных складов достаточно высокое и раскидистое, чтобы спрятаться там от дворцовой роскоши. Хёнджин лежит на одной из крепких ветвей, закинув руки за голову, и смотрит, как сквозь листву проходят лучи солнца. Листья колышутся от ветра, и игра света напоминает тени в песках — зыбкие, ненадёжные, как всё, что осталось у него внутри. Без встреч с принцем его дни снова стали бессмысленными и пустыми. Он не знает, сколько времени пролетело, прежде чем он слышит шаги — лёгкие, почти невесомые — и шелест юбки. Рюджин стоит внизу и, кажется, колеблется. В руках она держит что-то. Не будь здесь стражников, сопровождающих как всегда безмолвно, Хёнджин бы решил, что она пришла сюда, чтобы побыть в одиночестве. Но Рюджин прекрасно знала, кого здесь может встретить. Значит, она искала его. Хёнджин спрыгивает вниз. — Опять нужна помощь? — говорит он, отряхиваясь от пыли. — Думаю, я должна кое-что отдать тебе, — Рюджин слегка сжимает пальцы на знакомой тёмной ткани. Сердце почему-то пропускает удар, когда Хёнджин понимает, что она держит. — Его Императорское Высочество вчера просил убраться в его покоях и… избавиться от лишних вещей. Лента для волос, абсолютно никогда не принадлежавшая ему по-настоящему, чувствуется в руках инородно. На ней за столь долгое время остался лишь запах принца. Похоже, многие догадывались, что за лента лежала в покоях Джисона, раз Рюджин смогла с такой лёгкостью определить, почему стоит вернуть её сейчас. Опустошение в груди практически душит. — «Лишняя вещь», значит. Хёнджин мог бы небрежно ответить, что ленту ему дали во дворце и ему нет дела, что с ней станет, но он прячет её за воротом. В его жизни осталось не так много вещей, которые он мог бы назвать своими. — Его Императорское Высочество не такой, каким может показаться, — Рюджин поднимает на короткое мгновение взгляд, полный сочувствия. — Очень многое прячется за внешним спокойствием. — Спасибо, — одними губами шепчет Хёнджин. Рюджин кивает вместо ответа и исчезает среди зданий и тропинок. Хёнджин остаётся в тени дерева с лентой под воротом его одежды. Когда-то он верил, что такие вещи ничего не значат — кусок ткани, запах кожи, чьё-то внимание. Но эту ленту Джисон хранил. Значит ли это, что она была важна? Или всего лишь напоминала ему о победе? Хёнджин вспоминает песочные часы: как в узоре на отполированном дереве угадывались черты орнамента, вырезанного когда-то его матерью. Джисон не мог знать, что он значит, но всё равно вырезал. Пытался ли он понять? Или просто насмехался над чужой болью? Вопросы роятся в голове, и нет ни одного ответа. Но что-то в груди слабо колышется. Словно внутри появляется крохотный островок, на котором можно вздохнуть спокойно. Хотя бы на мгновение. *** С открытой веранды павильона открывается чудесный вид на цветущий сад. Гортензии — огромные, шарообразные, в оттенках от молочно-голубого до пастельно-розового — растут по краю каменной дорожки, точно облака, застывшие на ветвях. Их лепестки выглядят хрупко, будто могут рассыпаться от любого порыва ветра, но на самом деле выдерживают и ливни, и жару. Минхо смотрит на них, погрузившись в свои размышления. Посланницы из Края Заливов, сдержанные и безупречные, так похожи на эти цветы. Даже если они не подают вида, позор возвращения ждёт каждую, кого не выберут. Ведь они не исполнили свой долг. Он ловит себя на том, что впервые жалеет их по-настоящему. А в памяти — голос Чана. Поздний завтрак проходит куда тише, чем можно ожидать от долгожданной трапезы с семьёй. Минхо сжимает чашку двумя руками и делает глоток. Чай уже холодный. — Ваше Императорское Величество проводит столько времени в переговорах, — голос Джисона звучит отстранённо. — Так радостно снова завтракать вместе. — Мне жаль, что я не могу уделить своим сыновьям больше внимания, — Императрица, отложив палочки, смотрит на них с усталой, но искренней улыбкой. — Вы не виноваты в том, что страна нуждается в вас, — сдержанно говорит Джисон. — А значит, мы должны быть достойны того, как нас воспитали. — И всё-таки завтрак с вами — моя любимая слабость, — мягко смеётся она. — Иногда мне кажется, что я провожу дни, наблюдая, как волны бьются о скалы. — Но даже камень со временем разрушается, — говорит Минхо, не глядя на них. Усмешка на губах будто появляется сама по себе. Императрица бросает на него внимательный взгляд — не осуждение, скорее интерес. Джисон молчит, скользнув пальцем по краю чашки. — Никто не знает, что таится в глубинах моря, — продолжает Минхо спокойно. — Даже сильный может утонуть, если поплывёт напролом. А тот, кто умеет слушать ветер, способен обогнать бурю. — Мы внимательно следим за направлением ветра, — осторожно замечает Джисон, оглядывая мать. — И, как нам кажется, он попутный. — Край Заливов годами жил в междоусобной вражде, — тихо говорит Минхо. — Но теперь их воинство собрано под единым знаменем — под началом главнокомандующего. Их армия — не украшение для парадов, а воины, прошедшие сквозь настоящие битвы. Ни пламя пушек, ни сталь мечей не соперники тем, кто знает настоящий вкус крови. Он на мгновение замолкает, словно подбирая нужный тон. — Сейчас они вежливо склоняют головы, но даже побитая собака может укусить, если ей не оставить выхода. — Предлагаешь кинуть собаке кость? — с усмешкой спрашивает Императрица. — Собаки не нападают на тех, кому доверяют, — мягко парирует Минхо. — Иногда мягкость — самая дальновидная из стратегий. — И что же ты называешь мягкостью? — Джисон отрывается от чашки. Голос звучит ровно, но в глазах таится напряжённое внимание. Возможно, он уже понял, куда ведёт брат, но хочет услышать это вслух. Минхо делает паузу — не из неуверенности, а в решимости действовать. — Встречный жест покажет, что мы настроены на союз, — говорит он наконец. — Компромисс, который подтвердит нашу искренность и заинтересованность в сотрудничестве. Мы примем одно из их… незначительных условий, и они вернутся домой с поднятой головой. Где-то в глубине звучит голос Чана. Люди — не монеты, но их судьба пуста без долга. Даже если сердце принадлежит другому, жизнь Минхо давно отдана Империи. И пока он вправе сделать выбор — то выберет спасти хотя бы одну. Судьбу или монету. — Но… — начинает Джисон и тут же осекается, плотно сжав губы. Императрица по-прежнему молчит, но её взгляд, направленный на старшего сына, теперь уже не просто внимателен — он изучающий. *** Тишину в кабинете нарушает лишь щёлкание фитиля в масляной лампе и шелест бумаг от сквозняка. Поздним вечером не спится. Джисон сидит за письменным столом, склонившись над книгой, чьи чернила расплываются перед глазами. То, с какой решимостью говорил старший брат, не отпускает его мысли. Они выросли вместе, учились вместе, оба беззаботно баловались. Но теперь Джисон всё чаще чувствует, будто в их общем детстве что-то упустил: Минхо стал стойким, как кедр, не сгибающимся ни под какими бурями, а он сам — всё ещё сеянец, тянущийся к свету, но слишком уязвимый перед каждым порывом ветра. Мысли не сдвинут камень с места. Джисон тянется к бумагам на краю стола, чтобы взять несколько конвертов из дорогой бумаги, пропитанной тонким ароматом, и среди них оказывается совсем непохожий и ещё не распечатанный. Тот, который он так и не передал Хёнджину. Тогда ему хотелось поддаться притяжению, возникшему между ними — в этом конверте его неоправданное доверие. Информацию о других пленных Джисон хотел запросить ещё в тот день, когда рассказал Хёнджину, что они живы. Ему было больно видеть, как в чужих глазах на доли секунды промелькнула вина. В письме собраны все отчёты о состоянии попавших к ним пустынников и об их местоположении. Узнай кто, что наследный принц отдаёт такие сведения пленнику, его бы посчитали сумасшедшим, поэтому Джисон хотел сделать это в тайне — между ними. Может, Хёнджину стало бы спокойнее… Сейчас очевидно, насколько глупо он себя повёл. Похоже, в тот момент его разум ослабили гормоны. Джисон убирает конверт в самый дальний ящик и трёт веки, чтобы вернуться к реальности. В ней ему предстоит стать Императором, и места для слабостей нет. На столе всё ещё лежат несколько писем с немного размашистым, но ровным и аккуратным текстом. Почерк господина Ли безупречен — чернила ложились точно, как будто он выводил каждую букву с почтением к самой бумаге. В этих линиях нет спешки, только мягкая уверенность и сдержанная забота. Как и в нём самом — человеке, о котором Джисон знает лишь по письмам и дарам, всегда безупречно выбранным. В последнем письме благодарность за прошлый ответ, вежливо завуалированное нетерпение и едва уловимая надежда. Джисон перечитывает несколько строчек, чувствуя, как внутри всё сжимается. Люди вокруг движутся по прямой линии, как будто точно знают, куда ведёт путь. А его собственное сердце всё ещё колеблется, как пламя свечи: каждый порыв ветра грозит погасить его. Слишком чувствительное, слишком живое — и потому слабое. Но время не ждёт. Течка приближается, и Джисон больше не может позволить себе прятаться за мыслями. После самой первой течки мать провела с ним практически весь день. Её ладонь была тёплой, голос — мягким, но в нём прозвучало нечто, что он не мог забыть: «Задача Императора подарить Империи будущее». Тогда он слушал с благоговейным страхом, не до конца понимая, о чём идёт речь. А теперь эти слова стучали в висках каждый раз, когда он просыпался один. Если он пригласит ко двору благородного альфу, такого, как господин Ли, это станет шагом. Маленьким, но верным. В сторону будущего, в котором он сумеет стать тем, кем от него ждут. Джисон слишком долго тянул. Пора действовать. Он выпрямляет спину и достаёт из боковой шкатулки плотный лист с гербовой эмблемой. Кисть в пальцах застывает на мгновение — неуверенно, будто сама ещё не готова к решающему шагу, — прежде чем коснуться чернил. Он пишет быстро, не давая себе времени на сожаление: «Господину Ли Ёнбоку, Если ваше желание увидеть столицу всё так же сильно, я буду с нетерпением ждать вашего визита…» Джисон складывает письмо аккуратно, почти бережно, как будто заворачивает в него самого себя — и своё хрупкое будущее.