Дар из песка

Окна приоткрыты, и в зал проникают запахи сада. Уже вечереет — в полумраке царит тишина, нарушаемая лишь шелестом одежды. В груди нарастает неловкость: хочется встать, сбежать, раствориться среди деревьев, пока солнце не скроется за горизонтом. Это их первая встреча после долгих лет переписки, и Джисон уверен, что Ёнбок чувствует то же самое. В жизни он оказывается удивительно красивым альфой: черты лица мягкие и плавные, в них нет ни капли резкости. Манеры безупречны, голос низкий, спокойный — в нём слышится искренний интерес. И Джисону хочется верить, что его уши и щёки не пылают от осознания: в зале они действительно ужинают вдвоём. — Благодарю за приглашение, Ваше Императорское Высочество, — Ёнбок улыбается искренне. — Столица прекрасна, как Вы её и описывали. В голове проносятся все письма, которыми они обменивались. Джисон вдруг ясно осознаёт: перед ним — тот самый человек. Тот, кто присылал чай и книги, кто желал здоровья будущему Императору. Им непозволительно было заходить за рамки, но если читать между строк — можно было увидеть многое. Ёнбок был тем, кто письмами напоминал о мире вне дворца. — А я бы хотел увидеть Туманные Склоны, — признаётся Джисон, чувствуя, как напряжение внутри чуть отступает. — Если Вы решите их посетить, обещаю, что будете приняты с наивысшими почестями, — в уголках глаз Ёнбока появляются едва заметные морщинки. — Я покажу Вам, где растёт чай, что Вам так по душе, Ваше Императорское Высочество. — Каждый глоток — будто частичка нагорий, перенесённая во двор, — Джисон проводит пальцем по ободку чашки. — В нём дыхание гор: густой туман над плантациями, свежесть воды, бегущей между камней, и роса на листьях, в которой дрожат рассветные лучи. Словно сама земля отдала этому чаю всё, что в ней было тихого и чистого. Разве это не магия? Ёнбок, кажется, замирает на мгновение — не от удивления, скорее от желания запомнить, как именно Джисон говорит эти слова: с лёгкой улыбкой, склонив голову к чашке, приоткрывая свои мысли, пусть и ненадолго. Ёнбок осторожно ставит свою чашку на столик. — Магия… — повторяет он, почти шёпотом. — Поразительно, как много Вы замечаете в мелочах. Он не отводит взгляда. В его глазах нет вызова, нет дерзости — только внимание. Кажется, Ёнбок видит в Джисоне не только титул, но и человека под ним. И это заставляет испугаться. Джисон отворачивается первым. Снаружи темнеет. Лёгкий ветер приносит звуки вечернего сада — стрекот сверчков, шелест листвы, отдалённое журчание фонтанов. Всё это вдруг кажется нереальным: как сцена из прочитанного романа, в котором его роль выведена чёткими чернильными штрихами. Джисону не по себе от мысли, что ему придётся столкнуться со своим будущим, к которому он не готов, ведь под рёбрами поселилась пустота и звон стекла. Встреться они раньше, ему было бы проще разговаривать с Ёнбоком. — Придавать значение мелочам помогает наполнить мир, — тихо признаётся он. — Без них он кажется пустым. Я… — приходит осознание, что за мысли прозвучали вслух, — нечасто так говорю. Это несвоевременно. Прошу простить. Ёнбок слегка качает головой. — Вы ведь сами сказали: в чае — магия. Может, она помогает открыть душу? Улыбка Джисона едва заметна и благодарная — за понимание. Неловкость не исчезает, но становится легче. Рюджин бесшумно склоняется в поклоне. Она не осмеливается заговорить первой, лишь подаёт жестом знак, что ужин окончен. За окнами уже совсем темно, в зал проникает мягкий свет фонарей снаружи, а в воздухе витает свежесть наступающей ночи. — Позвольте мне предложить пройтись, — мягко говорит Ёнбок. — Сад при дворце столь же прекрасен, как в строках Ваших писем. Я был бы рад увидеть его своими глазами. Джисон согласно кивает. Он чувствует лёгкую усталость — не телесную, а ту, что приходит от сдержанного напряжения. И прогулка кажется хорошей мыслью. Ночь во дворце тиха, почти сказочная. Каменные дорожки влажны от вечерней росы, листья деревьев едва колышутся, и где-то за кустами шепчется вода. Они идут неспешно, плечом к плечу, не касаясь, но не отдаляясь. Джисону спокойно. Это удивляет. С Ёнбоком — легко. В его молчании нет ожиданий, в словах нет давления. Он доброжелателен, ироничен в мелочах, внимателен. Джисон чувствует: ему не нужно быть начеку, не нужно держать оборону. И всё же. Нет в сердце того напряжённого трепета, что прежде охватывал его, стоило только услышать шаги Хёнджина. Нет прилива крови к щекам от одного взгляда. Нет того внутреннего разлада между желанием быть ближе и страхом обжечь. Ёнбок оборачивается к нему. — Что-то тревожит Вас, Ваше Императорское Высочество? — спрашивает он почти шёпотом, чтобы не спугнуть умиротворение между ними. Джисон качает головой. — Нет. Просто… в тишине много мыслей. Он не знает, зачем это сказал, но слова звучат искренне. Ёнбок на мгновение замолкает, а потом отвечает, всё так же тихо: — Иногда мы путаем спокойствие с недостатком чувств. Но в мире, где слишком много громких страстей, разве не ищем мы тихой гавани? Джисон не отвечает. Только задерживает взгляд на лице собеседника. А потом — на дрожащем отражении фонаря в воде. *** Тусклый лунный свет скользит по полу, проникая в комнату сквозь узкое оконце. Света не хватает, чтобы прогнать тени, но достаточно, чтобы сверкать в аккуратно сложенных на полу осколках и очертить одинокую фигуру, лежащую на циновке. Хёнджин не спит — он просто смотрит в потолок, слушая, как в груди клокочет гнев, смятение и беспомощность. Он вновь и вновь прокручивает разговор со старшим принцем, будто надеется переиграть его. После обеда он сидел у пруда, как обычно, когда хотел спрятаться от мира. И именно там его нашёл старший принц. — Когда зверь рычит на хозяина, злой хозяин посчитает его невоспитанным, — заметил он, не обращая к нему взгляда, словно разговаривал с собой или с рыбками в пруду. — А добрый поймёт, что зверь боится. Хёнджин тогда даже не обернулся. — Уходи, — сказал он глухо. Но старший принц не ушёл. — Ты не понимаешь? — мягко вздохнул он. — Джисон боится, что причинит тебе боль. Эти слова, такие простые, разрезали тишину, как нож. Хёнджин поднял на собеседника растерянный взгляд. — О чём ты говоришь? — О вас двоих. Вы — из разных миров, — ответили ему с чуть заметной усмешкой, но глаза у старшего принца были серьёзные. — И каждый шаг Джисона может обернуться для тебя болью. Он этого боится. — Что ты несёшь? — Хёнджина разозлило упоминание «чувств» — звучало как издёвка после той ситуации, где его извинения проигнорировали публично. — Он уже выбрал. Слуги шепчутся о приезде господина. Он ведь куда больше подходит — не то что беспородный пустынник. Раздался смешок. — Молодой господин Ли с Туманных Склонов и правда идеален. Благороден, утончён, послушен. Ты, пленный, с твоей колючестью — и рядом не стоишь, — старший принц сделал паузу, чтобы дать Хёнджину время обдумать сказанное. — Только мы оба знаем, как непокорно бьётся сердце, когда дело касается чувств. Хёнджин тогда замолчал, и, уже разворачиваясь, старший принц бросил напоследок: — Зная своего младшего брата, я могу обещать тебе беззаботную жизнь во дворце. Ты не будешь нуждаться ни в чём и в обиду тебя не дадут. Но… — его голос стал тише. — Сможешь ли ты просто наблюдать со стороны? Теперь, лёжа в лунном полумраке, Хёнджин чувствует, как внутри него всё скручивается в тугой узел. Мир снова кажется клеткой, в которой стены обиты шелком, но железные решётки по-прежнему на месте. И именно в этот момент до него доносится едва различимый стук. — Пленный, — доносится за дверью шёпот Рюджин. — Ваше Императорское Высочество прибыл. Сердце замирает, как перед прыжком в воду. Хёнджин резко поднимается, и в следующее мгновение дверь медленно открывается. На пороге — Джисон. Его взгляд опущен, в плечах напряжение. Он словно борется с чем-то внутри. — Я пришёл, чтобы… — начинает он, но слова теряются в воздухе, как только дверь закрывается за ним. Теперь они только вдвоём. Хёнджин не даёт молчанию проникнуть в их души ядом. Он делает шаг вперёд и, прежде чем успеет передумать, целует Джисона — неловко, резко, будто боясь, что тот сейчас исчезнет. Губы Джисона мягкие, и от них веет знакомой смесью ароматов — жасмином, мёдом, чаем, книгами и спокойствием. А потом он отстраняется и, боясь встретить отвращение или гнев, осторожно заглядывает в глаза напротив. В них — удивление. Только оно. Хёнджин смотрит на Джисона в упор, сердце стучит в горле. Ладони всё ещё лежат на плечах, чтобы убедиться, что его не бросят сейчас без ответа. — Я… — Джисон запинается, подбирает слова. Его голос мягче, чем прежде, а уши мило краснеют. — Хотел поговорить. Хотел сказать… Он опускает взгляд. Это растапливает до конца весь накопившийся за эти дни лёд. В его руках смущённый омега, которого Хёнджин, как оказалось, любит. Странно, когда ему предлагали беззаботную жизнь во дворце, грудь сдавливало так, словно его душили, но сейчас, даже если весь их мир ограничится этой комнатой, Хёнджин готов воспарить. Минхо говорил, что Джисон боится. Хёнджину же почему-то нестрашно. — Что? — голос Хёнджина хриплый, но ровный. — Скажи мне. — Я боюсь ошибиться, — признаётся Джисон. — Боюсь, что всё разрушу. Что ты сломаешься. Пауза между ними густеет. Хёнджин медленно выдыхает. Его пальцы сжимаются на плечах, потом снова расслабляются. Ответить честностью на честность — единственное, что сейчас правильно. Ему нужно показать то, что он доверяет принцу, несмотря на израненную душу. — А я каждый день просыпаюсь с мыслью, что разрушил в тот вечер что-то слишком хрупкое, — тихо говорит он. — Хрупче часов. И это изводит меня. Джисон резко поднимает глаза. В них нет императорского величия — только боль и растерянность. Он собирается сказать что-то, но Хёнджин, отвернувшись, быстро продолжает: — Может, оно и к лучшему, — когда срываются эти слова, на языке возникает горькое послевкусие. — Я не могу дать тебе того, что тебе нужно. У меня нет воспитания или богатства. Я не могу дарить тебе мешками чай, который ты любишь. Я всего лишь пленный пустынник, которого привезли для развлечения… Но я и не смогу больше наблюдать со стороны. Знать, что ты никогда больше не обратишь свой взгляд на меня, хуже, чем быть казнённым. Хёнджин обхватывает его плечи и притягивает к себе. В груди пульсирует ощущение: как будто кто-то сжимает сердце и не отпускает. Ему неизвестно, что с ним станет. Никогда не было: ни в пустыне, ни в плену. И Хёнджин знает, что жизнь скоротечнее, чем каждый может представить. Его жизнь могла оборваться ещё пару месяцев назад, когда их разгромили в бою войска Империи. Но если однажды он окажется на пороге смерти, Хёнджин хочет знать, что больше ни о чём не сожалеет. Тёплые ладони Джисона ложатся на спину. — Я не смогу дать тебе свободу, — сглотнув, говорит он с отчаянной искренностью. — Я так слаб, что не смогу ничего сделать. Моя привязанность может сломать тебя, потому что ты так и останешься всего лишь моим безвольным пленным. Как я могу обречь того, кто мне стал дорог, на такую судьбу? — Тогда… дай мне другое, — говорит Хёнджин наконец. — Побудь со мной. Джисон отвечает без слов, просто обнимает крепче и прижимается к груди. И в этой тишине, наполненной дыханием, лунным светом и тревожным биением сердец, рождается что-то новое для них.