Розовый лёд

***

Вечер медленно опустился на дом. На кухне негромко гудел холодильник, и казалось, будто всё замирало — даже стены дышали тише. Младшие уже спали, свернувшись калачиком в своих кроватках. А я сидел у окна, глядя, как за стеклом мерцали редкие огни. Мама подошла, поставила на стол кружку с тёплым чаем и, немного улыбнувшись, сказала: — Вот, попей. Прохладно сегодня. Она на секунду замолчала, потом добавила с тем заговорщическим тоном, который я знал с детства: — Кстати, я кое-что хорошее привезла. — Что? — Я вскинул взгляд, уже чуя подвох. — Нашла щенка возле клиники. Совсем крошка, один. Никто не забирает. Подумала… ну, пусть пока поживёт у нас. Я невольно улыбнулся, качая головой: — Мам, ты опять… Мы же и так почти приют. — А что поделать, — пожала она плечами. — Я не могу по-другому. Знаешь, мне нравится, когда в доме кто-то маленький, живой. Теплее становится. Ты ведь понимаешь. Я кивнул. Конечно, понимал. Именно это и держало меня на плаву. Она взглянула на меня внимательнее, чуть наклонив голову: — Как у тебя дела? Учёба, друзья? — Да нормально, — ответил я небрежно. — Катались с Джеем сегодня. Чонвон был с нами. — Чонвон? — переспросила она. — Кто это? — Просто парень из школы, — пожал я плечами. — Скейтит с нами. Новенький. Мама кивнула, будто отметив про себя. — Главное, чтобы у вас всё спокойно было, — тихо сказала она. — Мне этого достаточно. — Всё нормально, — повторил я и отпил чай. Она ушла, растворившись в полумраке коридора. А я остался у окна, смотря в ночь — ни о чём особо не думая, просто слушая, как в доме, полном жизни, царила тишина. ____ Но тишина была обманчива. Позже, когда стало совсем темно, дом начал сжиматься, как от внутреннего напряжения. Воздух будто застревал в горле, как перед грозой. Из гостиной снова раздался голос отца — резкий, злой, давящий: — Тащишь в дом кого попало! — орал он. — И без того тесно, шумно, дети как звери, не дают сосредоточиться! Кто-нибудь бы уже занялся ими наконец. Не я ведь должен с ними сидеть! Я сидел на полу в своей комнате, прислонившись к кровати. Рядом лежал Ливон, уткнув морду мне в колени. Щенок — тот самый, из клиники, — спал в корзинке в углу, свернувшись калачиком. За стеной отец всё не унимался, и я чувствовал, как от каждого его слова внутри всё сжимается. Маму я не слышал — как всегда, она молчала, унося всё это в себя, вглубь. От криков мутило. Не от самих слов — от того, что тело помнило. Всё, что было раньше. Всё, о чём я не думал. Или пытался не думать. Когда он не просто кричал. Когда подходил ближе. Когда касался. Тогда я был маленьким. Не понимал. Просто знал, что это было грязно. Не так. Теперь понимал. И от этого было ещё хуже. Я никому об этом не рассказывал. Ни Джей, ни мама — никто не знал. Никто не должен был знать. Потому что я сам не знал, как это говорить. Это будто было не со мной. Будто я просто смотрел на того мальчика со стороны. Как чужой. Но воспоминания всё равно цепляются. Даже если притворяться, что их нет. И вина — липкая, тяжёлая — не отпускала. Я чувствовал себя грязным. Не таким, каким мама хотела бы меня видеть. Как будто я подводил её. Что не могу быть нормальным. Что не могу нормально любить. Нормально говорить. Спать. Что внутри только пустота. А всё, что удерживало меня здесь, — это братья. Минсок и Минхёк. Я слышал, как один из них посмеялся во сне. Лёгкий звук. Чистый. И я будто выдохнул. Хоть что-то в этом доме ещё было невинным. Я опустил голову на шею Ливона. Он повилял хвостом — тихо, как будто чувствовал. И в этот момент в голове всплыл Ким. Его лицо. Холодная улыбка. Взгляд — как будто он знает. Как будто может видеть всё, что я так прячу. И почему-то… я думал о нём всё чаще.