A qui donc sommes-nous?

ПОДСЛУШАНО. ГЕНРИЕТТА Анонимный пост: #семьи_генриетта #вопросы_генриетта есть какие-то изучения или типа того что детям вредно быть в машине когда та мотает на больших скоростях? если да то какого возраста + какая скорость? всё такое Комментарии (67): Мора Сарджент: Тоже задавалась этим вопросом, когда только стала мамой. Прикрепила статью снизу.       Автор поста:       @Мора Сарджент, спс большое Илья Прокопенко: …Кавински????? Цзян Своновский: МНЕ ПЛОХО Блэйк Сковрон: ты ещё в форум анонимных мамочек генриетты напиши, пж, у них своё сообщество Дариуш Золотовски: …мне пятнадцать и я просто не люблю ездить на больших скоростях. ты больной?       Свон Цзяновский:       @Дариуш Золотовски, поздр с гиперопекающей мамой             Дариуш Золотовски:             @Свон Цзяновский, я убью себя.                   Свон Цзяновский:                   @Дариуш Золотовски, весь в мамочку Генри Чэн: @Деклан Линч, только ты можешь помочь (эмодзи молящихся рук)       Свон Цзяновский:       @Генри Чэн, АХХААХХАХАХАХАХАХА БЕЗ НЕГО РЕАЛЬНО НИКАК

***

      Манон Корбо любила скорость — быстрые машины, заносящиеся так молниеносно, что кружилась голова, адреналин, пылающий в крови, и собственные крики сквозь ветра. В какой-то степени, быть сестрой Ронана Линча ощущалось именно так же — ощущать руки, сжимающее её предплечье в порыве слепой радости, и давиться смехом на пару от собственной победы перед общим, хоть и не особо устрашающим врагом в лице Джозефа Кавински. Это она любила тоже.       Её щёки в отражении бокового зеркала горели рубинами — кожа Ронана, такая же бледная как её собственная, сжигала его скулы не меньше. Их виски стукнулись на тормозе, истеричные смешки смешались на выдохе, споткнувшись об друг друга, и на короткое мгновение, переглянувшись, они друг другу улыбнулись, а не отвернулись как научились после долгих месяцев практики.       А потом воздуха в груди стало достаточно, свет фар погас, когда Манон дёрнула ключом, и они мигом отстранились друг от друга со знакомым оскалом на лицах и скошенных взглядах в сторону.       Манон зажевала нижнюю губу, выглядывая из окна — вытянула большой палец Кавински, объявляя что раунд гонок закончился. Она ожидала, что тот снова выползет с мешком бесполезных вопросов, но тот только безразлично махнул ей в ответ, склонившись над ребёнком, которого притащил с собой на гонки.       В салоне повисла вязкая тишина, давящая на виски.       — Ты рассказал остальным про нашу семью, — первой прервала её Манон, продолжая упираться взглядом в окно, хотя она никак не могла сфокусироваться ни на чём от слова совсем. — Мог бы предупредить меня заранее, прежде чем выпаливать это так резко при остальных, знаешь?       Ронан фыркнул.       — Я говорил про свои способности. Какая разница?       — Это же не только о тебе, — напомнила она раздражённо, поправляя позвякивающие браслеты, немного сползшие дальше запястья во время гонки. — То, что я не владею магией, не делает меньшей частью нашей семьи.       Ронан промолчал, не найдясь с должным ответом. Хотя Манон почему-то показалось, что он хотел сказать ей, что частью семьи она не являлась и вовсе — просто не стал. Почему-то.       — Зачем ты вообще сюда влезла? — Вместо этого спросил он, стуча пальцами по собственному колену нервным ритмом. — Я не хочу тебя видеть больше рядом с собой. Ты продолжаешь появляться—       — Ой, ой, будто я здесь ради тебя, — невозмутимо закатил глаза она, искусно притворяясь, что его слова не обернулись давящей змеёй вокруг её горла, давя клыками на вену. — Если бы не Сарджент, я бы в жизни не сунулась снова к тебе или твоему долбанному Гэнси, слышишь?       Ронан с силой вгрызся в кожаные браслеты на своём запястье, и Манон надеялась, что её слова тоже его ужалили — что её нежелание находиться с ним рядом было таким же ядовитым как его обидные слова. Что они бы наравне, наконец. Что не всё было так очевидно и безнадёжно.       — Что ты в ней вообще нашла? — В конце концов, пожаловался Линч.       Манон устало потёрла переносицу.       — Хватит докапываться до неё, а? Она уже разошлась с твоим драгоценным Пэрришем. Можешь забирать его и сваливать в закат. Мы все только этого и ждём.       Оскал Ронана от её слов лишь взлетел, скривившись неровной линией на лице.       Хорош был тот, кто прозывал её жалкой за чувство влюблённости в Блу — только он-то был не лучше. Унижался перед Адамом, искал ему временный дом, топтался по их семейной гордости в надежде словить хоть призрак улыбки Пэрриша, даже если та и не предназначалась для него.       Но в этом и была вся суть.       Сколько бы Манон с Ронаном не пряталась под новыми личинами, обстригая волосы, окропляя кожу татуировками, и ведя себя противоположно тому кем они являлись однажды, в глубине души они оставались теми же самыми детьми, которые делили между собой альбом, куда клеили вырезки из журналов тёти Авроры, представляя своих будущие свадьбы, и выдумывая истории о своих возлюбленных. Такое пропить было сложно.       — Она разбила ему сердце, — пожаловался Ронан.       — Так склей ему его, раз ты так заинтересован, — плюнулась в ответ Манон.       Ронан расхохотался.       Они оба синхронно удивились этому жесту и его искренности — переглянулись со вскинутыми бровями и с немым вопросах на устах: это правда произошло?       Манон ждала когда хрупкий мир, установленный этим разговором разрушится, покрывшись паутинками и треском как это обычно бывало, однако, Ронан продолжил разговор, не пытаясь поссориться с ней снова.       — Я не нравлюсь Пэрришу. И коню ясно.       Невероятно.       Их первый полуадекватный разговор грозился произойти на почве того, что Ронану не было кому поплакаться о его большом гейском секрете.       Вот поэтому Дик Третий и был ужасным выбором лучшего друга — тут даже Кавински бы пригодился больше, а она Кавински терпеть не могла. И вот поэтому, она выбрала Генри Чэна в друзья, а не невесть кого.       — Ой, не нойся, — отчитала устало его Манон. — Ты можешь это легко исправить, если хоть немного постараешься, а не будешь вести себя как дурак.       Потому что, по сути своей, Адаму нравилась личность Ронана — настолько, что в какой-то степени, он хотел им быть однажды. Это было хорошей основой для работы. Очень даже крепкой. Плюс, Адаму нравились мальчишки.       А Блу…       У Блу, вопреки всей её очевидно открытой семье, явно в голове не мелькала мысль заинтересоваться девочками. А появись такая, то она бы не засмотрелась бы на шумную и нелепую Манон, лишённую шарма своего кровного брата.       — Манон Корбо утешает меня? — Поддразнил её Ронан со скандальным вздохом. — Ты умираешь?       Она рассмеялась.       — Возможно.       Лицо Ронана моментально похолодело — смех Манон потух.       Ненависть не меняла ситуации — они всё ещё знали друг друга как облупленных. Достаточно, чтобы понимать, что её хохот был нервным — а молчание Ронана напряжённым. Им не нужно было переглядываться или спрашивать что-то ещё, формальное и бесполезное.       Только немного подождать, пока разговор продолжится.       — Что тебе сказали ведьмы на чтении?       Манон солгала бы, сказав, что забыла о том дне.       Ей хотелось бы, чтобы спутанный шёпот женщин за столом не преследовал её по ночам, и что это была всего лишь неаккуратно брошенная чушь, но это выглядело совсем не так — совсем.       Правда заключалась в том, что загадочные слова, не имеющие смысла, пугали её.       — Они сказали, что я в ужасной опасности, — прохрипела тихо Манон, прикрывая глаза.       Её сердце нервно затрепетало, норовя выпрыгнуть из сердца. Она шутила об этом так часто, но в глубине души, она считала это правдой — она думала, что впереди её ждала только смерть. И что она не могла ничего поделать, кроме как принять и смириться, отпустив попытки изменить происходящее.       Деклан говорил, что это было дурными мыслями, вызванными нападением годом ранее, однако она не соглашалась, хоть и не говорила об этом ему вслух.       Чувство страха за свою жизнь была реальной.       А мужчина, попытавшийся её убить — свободным.       — Шарлатанки, — закатил глаза Ронан.       Однако они оба понимали, что он уже давно не считал таковыми женщинами на Фокс Уэй.       — Ещё, они сказали мне, что я злюсь не тех людей.       Скажи мне, что я зря злюсь на тебя, взмолила мысленно она, надеясь хоть раз в жизни оказаться услышанной.       В её самых смелых, а от того и глупых мечтах, Ронан заканчивал их ссоры сегодня. Признавался, что не ненавидел её, что скучал — что они всё ещё являлись семьёй, и что Ронан не бросил её, Деклана и Мэттью. Что они бы отметили это Рождество вместе, вопреки всему.       — Не говори, что ждёшь сюрприза от меня, — он сухо покачал головой. — Я не шучу, когда говорю, что я не могу на тебя смотреть. Меня тошнит, Корбо.       Но реальность была другой.       Реальность не волновалась о ней или о её чувствах.       В реальности, Манон была совсем одна.       — Не подавись блевотнёй, — пренебрежительно кинула она, цокнув многозначительно языком.       — Я очень постараюсь.       Свет припаркованной неподалёку Мицубиши продолжал глухо мигать вдали.       Манон ненавидела Ронана Линча так же сильно как любила, и она хотела, чтобы он ушёл — а ещё, она боялась оставаться в машине сегодня одной. Поэтому она попросту перевела взгляд на улицу, игнорируя слона в помещении.       Там, Кавински по-прежнему возился с чужим ребёнком — игрушкой с большими оленьими глазами, которая гавкала на того, вызывая смех Прокопенко. На минуту, она возненавидела их всех тоже — за то, что даже человек вроде Джозефа был кем-то принят, а она — нет.       Словно читая её мысли — словно всё ещё имея возможность читать её мысли — Ронан небрежно фыркнул, кивнув в сторону странного трио:       — Мальчишке лучше бежать куда подальше от Кавински пока не поздно. Бедолага.       Манон сухо рассмеялся.       — О, он уйдёт от него рано или поздно. Никто не задерживается.       Они говорили друг о друга.       Они всегда говорили друг о друге.

***

      Блу выдохнула, вешая трубку телефона.       Её щёки немного пылали после незамысловатого разговора с Гэнси. С неспособным заснуть, усталым Гэнси, хотящим услышать её голос чуть подольше. И Блу, конечно, не отказала бы ему с таким — не стала. Гэнси был слишком милым.       И он, казалось, заинтересовался ей как девочкой, а значит, всё шло нормально. Правильно и как следовало идти — не так как… Ей пророчили то видения. Никто бы не умер в этом году, а Блу бы построила жизнь сама, не слушаясь никакую Судьбу.       Она встала, чтобы вернуться в свою комнату, но телефон зазвонил снова — она немного встрепенулась, подняв трубку.       Неужели забыл что-то сказать?       — Да?       Но по ту сторону оказался вовсе Гэнси, а кто-то другой — не менее знакомый.       — Сарджент?       Манон Корбо — несомненно она, хотя её голос и звучал гораздо более устало, чем обычно.       В нём отсутствовали привычные нотки яркости и внимания, странной нежности — она больше хрипела, чем говорила. Блу сначала растерялась от такой смены, а потом смутилась. Её голос звучал очень… Хорошо. Приятно для уха.       — Корбо, — в конце концов, позвала она едва слышно. — Что-то случилось? Уже достаточно поздно…       Манон неловко вздохнула.       Стало ясно, что реплика Блу прозвучала неправильно — слишком… Осуждающе.       Блу вновь прокрутила в голове слова Гэнси о том, что Манон сама по себе являлась тихой, не совсем понимающей как себя вести с остальным людьми, и преимущественно общающейся с животными, а не людьми, и она виновато поджала губы.       — Я не спала, — поторопилась добавить она, словно между делом. — Вообще, ничего не делала, знаешь? Очень было скучно даже.       Манон тихо рассмеялась её реплике, явно словив её на очевидном трюке. Но возмущаться не стала.       — Я только пришла домой, — поведала ей Корбо. Блу услышала как призывно скрипнул стул, на котором та сидела.       И сразу позвонила мне?       Блу не привыкла, что кто-то выбирал её первее остальных и остального — что её имя стояло первым, когда был целый ряд вещей, которыми можно было заняться. Слова девочки её раззадорили, невольно подманивая ближе к трубке. Её указательный палец принялся наматывать шнур телефонной трубки.       — Как прошли ваши гонки?       — Я выиграла, — не без налёта гордости похвасталась та.       Блу не сомневалась — она совсем не сомневалась. Манон было свойственно выигрывать.       — Как прошёл… Ронан?       За этим вопросом мигом последовал тяжёлый вздох.       Потому что, конечно, лёгкое взаимодействие не переиграло бы происходящее между ними в обычное время.       — Мне просто нужно свыкнуться, что Ронан меня теперь ненавидит, и всё, — слова Манон выпали из её рта скомканными, неразборчивыми, немного болезненными признаниями, вытолканными из глубин подсознания. — Не знаю почему я…       Она клацнула зубами. Смолкла.       — Почему ты…? — Подтолкнула её к ответу Блу.       Говори, хотелось взмолить Блу. Говори, потому что мне нравится, когда ты такая. Настоящая, немного уязвимая, живая, и во всех этих эмоциях — немного моя, потому что никому другому ты больше не звонишь.       — …Почему я на что-то надеюсь, — нехотя, немного болезненно рассмеялась Корбо. — Я знаю, что, наверное, выгляжу глупо в твоих глазах…       — Ничуть, — заверила она торопливо.       — …Но вещи были такими другими всего год назад, — отчаянно попыталась прояснить для неё Манон. — У нас было слишком много хороших моментов. Лет. Мы были неразлучны, мы были живыми, мы были нами.       Блу не стоило наслаждаться лёгким отчаянием в голосе Манон, но она звучала такой… Реальной. Чем-то большим, чем фальшивкой, чем наигранным бравада и дурацкими репликами, свойственными ей в обычное время.       Такая Манон была на вес золота. И Блу хотела проглотить её целиком, предварительно взобравшись на неё, чтобы видеть её смазливое лицо лучше.       Тёмные глаза.       Пухловатые губы.       Как же сильно Блу хотела—       — Я тебе верю, — просипела она немного заторможено.       — Я чувствую себя старой игрушкой, брошенной на полке владельцем ради новой, — рассмеялась тихо Корбо, и Блу слышала как звенели её украшения, стукаясь об глухую поверхность: кажется, та избавлялась от своих привычных аксессуаров, пока говорила с ней. — Давай, дёрни-ка меня за ниточку ещё разок, Сарджент, и я обязательно расскажу тебе что случилось. Опять. Не позор ли?       Блу, вопреки всей серьёзности ситуации, рассмеялась тоже. Её пальцы сжались вокруг телефонной трубки. Глаза прикрылись, когда она стукнулась спиной об стенку кресла, на котором сидела.       Она представляла Манон в кабинете своего отца, где у той по наблюдениям Блу стоял домашний телефон. Могла чётко увидеть как та сидела в роскошном стуле-кресле, наверняка так же бесцеремонно как всегда: полусидя, полулёжа, с раздвинутыми ногами, и трубкой зажатой между плечом и ухом. Она, наверное, в отличии от Блу, держала глаза открытыми, чтобы видеть застёжки своих украшений лучше.       — Вовсе не позор, — запротестовала едва слышно она, слабо качнув головой самой себе. — Мне нравится когда ты… Такая.       — Жалкая? — Удивилась Корбо.       — Настоящая. И искренняя.       Некоторое время, они обе молчали. Манон продолжала возиться со своими украшениями, Блу рассматривала разрисованные в своём доме стены, благодарная за редкую тишину в доме, вызванную поздним временем. Затем, Манон заговорила снова.       — У меня нет собак, кстати. Раз уж тебе нравится честность.       — Я заметила, когда была у тебя в гостях, — призналась Блу, потому что доберманы были очень заметными собаками, особенно в двойном количестве. Но после визита в поместье Корбо она поняла, что тех нигде не было видно. — Где они?       — У моего друга, кому они и принадлежали всё это время, — в этот раз смешок Манон зазвучал слишком нервно. — Я пришла на первую встречу тогда его подменить… Это должно было быть одноразовой реакцией. Но… Не знаю, я увидела тебя. Мне захотелось видеть тебя чаще. Вот и всё.       Я хотела видеть тебя чаще.       Блу сглотнула, опуская свободную ладонь к себе на шею — она не могла нащупать своё сердце, которое по ощущениям хотело выпрыгнуть из её груди, но когда она слегка сжала своё горло, ей стало получше.       — Я думала ты просто надоедаешь мне, потому что мы продолжаем подозрительно пересекаться где попало, — призналась она.       Корбо остро рассмеялась. Она бормотнула что-то себе под нос, что-то на французском, невнятное и известное одной лишь ей, и Блу застыла подстреленной ланью, ощущая себя смущённой — такой смущённой, что ей показалось, что она задохнётся прямо сейчас.       Она слышала Манон, говорящей на французском лишь раз, и тот день по-прежнему вызывал у Блу неразборчивые, нервные вздохи.       Её хотелось, чтобы та говорила на нём чаще.       — Поговори со мной на французском, — она прикусила нижнюю губу. — Я ничего не пойму. Я просто хочу послушать.       — Я… Мои навыки немного ржавые, — призналась честно та, и, ох, Блу нравилось, нравилось, нравилось когда та позволяла себе казаться несовершенной рядом с ней. — Этьен пытается меня подтянуть, но я не так хороша как была в детстве.       — Это неважно, — убедила она. — Я просто хочу послушать.       — Биен, — выдохнула Корбо ей на ухо.       Блу не думала, что когда-то интересовалась французским в своей жизни — речь по экрану телевизора уж точно не вталкивала её в странное смущение и сбитые полувздохи как сейчас. Но Манон говорила — медленно и с расставленными паузами, тщательно подбирая слова — и это звучало как речь из старых, чёрно-белых фильмов, которые так любила Персефона.       С каждым законченным предложением, голос девочки становился чуть ниже и тише, пока не спустился по хриплого шёпота. Рука Блу, сжимающая трубку телефона дрожала — ладонь на горле вспотела. Она попыталась расслабиться в кресле, но собственное напряжение отказывало рассасываться.       — Ah, Bleu, — шумный вздох. — Si seulement tu savais à quel point mon cœur est rempli de toi.       Сжатые вместе бёдра Блу загорелись. Она чувствовала искры на коже, огонь в узком пространстве между ног, и ей было стыдно, ей было так стыдно, но она не могла ничего с собой поделать — она хотела.       Блу никогда раньше не испытывала ничего такого. Обычно, её мысли были абстрактными, идеи заплывшими — она представляла как её касаются и целуют, но никогда не вдумывалась в образ партнёра — только подтыкала подушку меж ног в ночи, двигая слегка бёдрами и пряча лицо в простыни, задыхаясь до помутнения в глазах.       Сегодня она думала о Манон, и это было лучше, чем любая другая фантазия.       С закрытыми глазами так легко было представить, будто та сидела на ручке кресла Блу, склоняясь у её уха, и мурлыча ей что-то по-французски.       Когда ладонь Блу повела вдоль собственной шеи, вниз, останавливаясь у живота, вздирая спальную кофточку, она представила что рука принадлежала не ей, а Манон. От этой мысли всё поплыло лишь сильнее — она слегка раздвинула ноги, едва не роняя трубку от дрожи в руке.       — Je pense à toi depuis si longtemps. Et pourtant… Maintenant que nous sommes proches, c’est encore plus difficile, — продолжила Корбо растягивать буквы со странным смущением в голосе. — Je souhaite tellement que mes sentiments soient réciproques.       Блу облизнула пересохшие губы.       Её ладонь скользнула под резинку шорт, едва прижалась пальцами к горящему шёлку, прямиком через ткань промокшего нижнего белья, и её тело задрожало, норовя взорваться. Она болезненно впилась в губу, но её полувздох всё равно почудился слишком громким ей самой же.       — Je veux que tu ne penses qu'à moi, — ещё один вздох. — Mais vous pensez probablement plutôt à Gansey.       Чужое имя, слетевшее с губ вот так вот резко, пока Блу тонула в собственных фантазиях мягких губ на шее, и длинных пальцев меж своих ног, вынудило её раздражённо зашипеть. Она полуистерично подавила стон, взвизгнув на слишком громком вздохе:       — Не говори о нём. Об остальных тоже. Пожалуйста.       Ей было бы стыдно, не будь она так потеряна.       Манон тихо рассмеялась.       — Биен.       Блу задвигала бёдрами навстречу своей руке, плотно прижатой к влажным складкам. Занятая телефонной трубкой рука перекрыла микрофон греха подальше — её вздохи взбились, чуть перекрывая мурлыканье усталой Манон, делающей всё больше пауз, и Блу едва не заплакала от того как много она чувствовала от переизбытка собственной фантазии.       Её ноги задрожали.       Когда она в последний раз прогладила себя, смущаясь влажным звукам, ей пришлось повернуть голову, чтобы прикусить край собственной футболки, чтобы не взвизгнуть слишком уж громко.       В ушах загудело. Она слегка сползла вниз по креслу.       — Манон, — заныла она едва слышно, переводя дух.       Та — о, ужас! — услышала.       — Прости, я заговорилась, — мигом послышалось по ту сторону, совершенно виновато. — Уже поздно. Тебе, наверное, надо спать. Ещё раз…       — Всё в порядке, — вынудила она себя прохрипеть. Слегка размытый взгляд уставился на разноцветные пятна на потолке. — Я рада, что мы поговорили. Я просто… Засыпаю. Но в любой другой день… Ты же знаешь, я буду рада с тобой поговорить. Обязательно звони ещё, ладно?       Ей было стыдно.       Ох, ей было так стыдно!       Она крепко зажмурилась.       Манон доверилась ей, проявила немного искренности, рассказав о переживаниях, а Блу—       Дура, дура, дура!       — Конечно, — мягкость в голосе Манон оказалась ещё одним противным ударом по щеке — животное не лучше мужчин, Сарджент! — Спокойной ночи, принцесса.       — Спокойной ночи, Корбо, — выдохнула Блу.       Звонок оказался завершён.       Блу хотела сгореть заживо.