Род Блад. Том I

Род угасал. Глава рода Блад понимал это как никто другой — и страдал так, как никто другой. Потому что это была его вина. Его самонадеянность. Его гордыня. Он помнил, как говорил это вслух, даже не замечая: “мы древние”, “мы сильные”, “мы — кровь и меч”. Слова удобно носить как броню, пока не выясняется, что броня — бумажная. Как же — род боевых магов, мастера ритуалов, древнее нас только горы. Он и сам повторял это слишком часто. Слишком громко. Слишком уверенно. Сейчас эта уверенность выглядела особенно издевательски. Тысяча лет традиций — и всё равно можно убить род одним удачно подобранным проклятием. История вообще любила такие шутки. Геллерт Грин-де-Вальд умел мстить. Особенно тем, кто становился для него занозой. Старый союзник из древнего французского рода Бонапарт позвал на войну — и род Блад согласился. Они не чурались наёмничества. На войне всегда можно приобрести трофеи, знания, ритуалы, новое понимание магии. В мирное время магия киснет — в бою она растёт. Поначалу всё шло хорошо. Даже слишком. Ритуалы работали. Налёты были точными и жестокими. Сторонники Грин-де-Вальда исчезали — тихо, без следа. Не ради удовольствия. Ради эффективности. Ради результата. И враг это заметил. То, что должно было стать очередным триумфом рода Блад, стало началом их конца. Грин-де-Вальд оказался куда хитрее и могущественнее, чем о нём говорили. Никто так и не понял, из каких глубин Бездны он вытащил тот чёрный ритуал. Но результат был ясен, прост и чудовищен. Две тысячи магглов. Пять магов. И один Блад. Фалькон… бедный, упрямый Фалькон. Он был молод. Он считал, что кровь рода — это страховка от всего. Глава рода помнил, как спорил с ним перед вылазкой, как запрещал, как ругался. Помнил, как Фалькон улыбнулся: “у меня все получится, как обычно”. А потом Фалькон не вернулся. Ритуал был завершён. Род был проклят. Проклятие не убивало сразу. Оно делало хуже. Оно медленно гасило магию рода. Искажало источник. Ослабляло детей. Требовало всё больше усилий для всё меньшего результата. Сначала это выглядело почти незаметно. Чуть меньше силы. Чуть больше усталости. Чуть сложнее удерживать сложные чары. Потом — начались провалы. Неудачи. Срывы. Детские всплески, которые раньше тушились одним движением, теперь обжигали дома. Что может быть изощрённее для древнего рода, чем наблюдать, как ты и твои потомки шаг за шагом превращаетесь в простецов? Грин-де-Вальд проиграл войну. И это было, пожалуй, самым мерзким. Потому что в другой реальности — правильной, логичной — победитель должен жить. А проигравший должен страдать. Но жизнь никогда не считала себя обязанной быть справедливой. Они пробовали всё. Лучших лекарей и целителей — за золото и за долги. Ритуалы очищения — до изнеможения. Артефакты — даже те, которые обычно не достают без крайней нужды. Зелья — от редких до запретных. Жертвы — потому что тёмный мир всегда торгуется жизнью. Они пытались заключать договоры с могущественными сущностями. Разве что душу не закладывали. Хотя, если бы помогло — заложили бы и её. Глава рода думал об этом даже с сарказмом: какая экономия времени — сразу отдать душу, а не распродавать имущество по частям. Но сущности не торопились брать оплату, если не могли дать результат. Даже демоны ценили репутацию. Ничего не сработало. Проклятие было сделано с умом: оно не ломало внешнее. Оно ломало основу. Не шрамы на теле — а то, что делает тело живым. И тогда его дочь, Изольда, нашла ритуал Добровольной жертвы. Она принесла ему книгу ночью, когда в маноре спали даже портреты. Глава рода помнил дрожь её пальцев. Помнил, как она не плакала — потому что плакать было некогда. Как мать, она была готова на всё ради Арториаса. Ради своего сына. Ради единственного внука старого главы рода. Были споры. Были крики. Упрёки. Слёзы. И была тишина после этих криков — тишина, когда все понимали: выхода нет. Чтобы дать роду Блад шанс выжить, он должен был умереть. Весь. Кроме одного ребёнка. Арториас был их последней надеждой. Когда решение было принято, сомнений больше не осталось. Они действовали планомерно и холодно — потому что только так можно делать то, что тебе отвратительно. Распродавались предприятия и производства. Уходили с молотка артефакты, древние фолианты и родовые реликвии. Опустошались счета в банках гоблинов, гномов и лепреконов. Покупались ингредиенты. Части сущностей. Формулы. Рецепты. Оставили лишь минимум — всё, что было необходимо одному ребёнку-магу. Тысяча лет рода превращалась в смету. И глава рода, глядя на списки, иногда ловил себя на мысли, что это похоже на бухгалтерию смерти: “продать прошлое — купить будущее”. Шутка была сухая, но в ней было больше правды, чем хотелось. Домовики молчали. Их молчание было громче плача. Все, кроме верного Кинку, ушли в спячку. Кладовые в стазисе хранили пропитание для одного человека на двадцать лет. Это было почти смешно: тысячелетняя история — и запас еды на два десятилетия. *** Старинный манор в пространственной складке стоял здесь уже тысячу лет. Он видел сотни поколений Бладов — и должен был увидеть ещё одно. Большой ритуальный зал был наполнен магией и монотонной речью мёртвого, давно не звучавшего языка. Звук старых слов ложился на камень, как пыль: слой за слоем, пока всё не начинало казаться неизбежным. Пентаграммы, гексаграммы и более сложные фигуры покрывали пол и стены. В нужных местах лежали ингредиенты. Все участники выпили необходимые зелья и заняли свои позиции. У каждого в руке был ритуальный нож. Последний вдох. И тела упали. Не просто упали — растворились в прах, как будто ритуал выжег их до конца, не оставив даже права на портретное существование. В ту же секунду умерли портреты на стенах. Живые краски потускнели, глаза в рамах погасли. Род словно выдернули из мира целиком, без “эхо”. Перед смертью каждый маг сделал своё последнее дело: закапсулировал всё, что мог, всё, что успел — знания, умения, фрагменты памяти, языки, навыки, привычки. Всё это потянулось радужными нитями к ребёнку, лежащему на алтаре в центре многосоставной фигуры. Память рода вошла в него. Некому было увидеть, как вместе с радужными нитями в голову ребёнка из странного искажения пространства, проявившегося внезапно на одну секунду, влетел серый светящийся шарик. Наступила тишина. Лишь ровное дыхание спящего ребёнка наполняло ритуальный зал. Род умер, чтобы он мог жить. И род Блад не оборвётся.