Без рамок

В прокуренной московской квартире было душно и тесно. Музыка тяжелыми волнами билась о стены, заставляя вибрировать воздух. День рождения их коллеги Степана Данилова всполошило общественность и с инициативой юбиляра они собрались у него. Паша Гранин стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел в центр комнаты. Там, в этом человеческом водовороте, была Рита. Она двигалась в такт музыке, и это завораживало сильнее любого крепкого напитка, который он пробовал. Он думал о ней постоянно. В своей одинокой квартире, потягивая американо с коньяком, в конторе, увидев мельком ее профиль в оружейке. Сердце каждый раз срывалось в галоп, а он, наученный матерью быть джентльменом, пытался это скрыть под маской обаятельной невозмутимости. Но здесь, под прикрытием полумрака и громкой музыки, он позволял себе просто любоваться. На ней было шикарное обтягивающее бежевое платье, которое создавало эффект второй кожи. Власова была прекрасна. И совершенно недосягаема. Рита чувствовала его взгляд всем своим нутром. Этот обжигающий, бархатный взор черных глаз, от которого по спине бежали мурашки и который она так старательно избегала в конторе. Она просила не ставить их вместе, выстраивала ледяные стены, запрещала себе даже думать о нем. Ведь думать о Гранине значило рисковать. Рисковать тем хрупким миром, который она выстроила после развода, где нет места мужчинам, боли и разочарованиям. Но здесь, под эту музыку, когда Власова полностью отпустила контроль, защита дала трещину. Она медленно кивнула, глядя на него в упор. Приглашая. Вызывая. Паша колебался лишь секунду. А затем оттолкнулся от стены и, лавируя между танцующими, подошел к ней. Ожидание в миллиметр, и вот он уже рядом. Так близко, как только мог позволить себе на дежурствах, но в совершенно ином качестве. Они не пили. Им не нужен был допинг, чтобы помнить каждое мгновение этих украденных встреч. Рита видела, как расслабляется Паша, как подстраивается под ритм, как его глаза начинают блестеть ярче любых страз. Она знала о нем смешные, разрозненные факты — про сломанную руку в детстве, про любовь к клубнике. Это были их правила игры. Никакой личной информации, только случайные признания в конце ночи. Но сегодня эти правила трещали по швам. Их танец был разговором без слов. Сначала игра: его руки витают рядом с ее телом, не касаясь, она дразнит его взглядом, заставляя тянуться за ней. Потом — неизбежность. Его ладони легли на ее талию, и Паша почувствовал, как сквозь ткань платья передается жар ее тела. У него перехватило дыхание. Рита, словно во сне, позволила себе расслабиться, откинула голову ему на плечо. Он притянул ее ближе, уткнувшись носом в висок, вдыхая запах волос, смешанный с дымом и едва уловимой ноткой клубники. Его пальцы выводили на ее животе знак бесконечности, и от этого простого движения внутри у Риты все сжималось в тугой узел. Это был символ их игры, их бесконечного ожидания и мимолетных встреч. Его нос скользнул по ее щеке, по шее, вызывая табун мурашек. Рита выдохнула, запрокидывая голову, отдаваясь этому ощущению. Музыка нарастала, становилась напряженнее. Рита вложила свою ладонь в его, и Паша резко развернул ее лицом к себе. Их лбы соприкоснулись, взгляды скрестились в поединке. В ее глазах — вызов и мольба одновременно, в его — обжигающая, едва сдерживаемая страсть. Он улыбнулся, уловив знакомый запах клубничного блеска для губ. — Клубника, — одними губами произнес он, вспомнив ее признание о нелюбви к этой ягоде. — А говорила, что не любишь. В ее глазах мелькнула ответная искра. Игра становилась слишком откровенной. Слишком реальной. Зазвучали последние аккорды. Сердце Риты сжалось от тоски. Сейчас все кончится, и снова месяц пустоты и попыток забыть. Но Паша, повинуясь внезапному порыву, который был сильнее всех его джентльменских сдерживателей и страха ее оттолкнуть, схватил ее за плечи и притянул к себе вплотную. — Рита, — шепнул он ей на ухо. — Пойдем отсюда. Это был не вопрос. Это был срыв. Срыв всех оборон, которые они так долго возводили. Рита замерла. В его голосе было столько невысказанной тоски, сколько она чувствовала сама. Ее внутренний голос кричал об опасности, о клятвах, данных самой себе. Но сердце, которое она так старательно душила, колотилось где-то в горле, требуя своего. Она молча кивнула. Они выскользнули из квартиры так же незаметно, как и возникли в танце. В лифте, пока спускались, стояли молча, но Паша держал ее за руку, переплетя пальцы, и этот жест был красноречивее любых слов. Ночной город встретил их прохладой и редкими огнями. Паша поймал такси, назвал адрес. В машине Рита сидела, прижавшись к нему плечом, и смотрела в окно на мелькающие дома. Ей казалось, что она летит в пропасть, но почему-то совсем не страшно. В его квартире было чисто, но чувствовалось, что здесь живет перфекционист. На кухонном столе сиротливо стояла чашка с остатками кофе, на подоконнике — пепельница с одним окурком. Паша, словно извиняясь за этот беспорядок, быстро убрал чашку в раковину и включил торшер, отбрасывающий мягкий свет. — Проходи, — сказал он негромко. — Располагайся. Хочешь чаю? Или… хотя у меня только коньяк есть. — Не хочу алкоголь. Не то настроение. Рита стояла посреди коридора, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Здесь все было пропитано им. Книги на полке, коллекционный алкоголь, медали за спортивное ориентирование, фотографии в рамках. Она вдруг поняла, что впервые видит его личное пространство. — Можно я просто… осмотрюсь? — спросила она почти шепотом. — Конечно. Паша отошел к окну, давая ей время, и закурил, приоткрыв форточку. Рита подошла к книжной полке, провела пальцем по корешкам. Детективы, классика, какие-то справочники. На нижней полке — стопка пластинок. Она обернулась и встретилась с ним взглядом. В полумраке его глаза блестели, как тогда, в танце. Она подошла к нему ближе. Остановилась в шаге. — Паш… я не знаю, правильно ли это. Я так долго себе запрещала… — Я знаю, — перебил он мягко. — Я тоже. Я каждую нашу встречу в конторе боялся, что ты увидишь у меня в глазах что-то лишнее. Боялся спугнуть. Но сегодня… Рит, я больше не могу притворяться. Он протянул руку и осторожно коснулся ее щеки, кончиками пальцев убрал выбившуюся прядь. Рита закрыла глаза, прижимаясь щекой к его ладони. А потом она сама шагнула вперед и обняла его, уткнувшись лицом в его плечо. — Я тоже не могу, — глухо сказала она. — И это сводит меня с ума. Паша обхватил ее руками, крепко прижал к себе. Так они стояли несколько мгновений, просто чувствуя тепло друг друга, ритм сердца, дыхание. А потом он чуть отстранился, заглянул в глаза и поцеловал. Медленно, бережно, словно боясь разрушить это хрупкое доверие. Рита ответила, и в этом поцелуе растворились все страхи, все запреты, все «нельзя». Ее пальцы скользнули по его затылку, зарылись в волосы. Они прошли в спальню и упали на кровать, не разрывая поцелуя, в полумраке, где слова были не нужны. Паша целовал ее лицо, шею, ключицы, открывая для себя ту, которая была недосягаема. Рита выгибалась ему навстречу, забыв, кто она и где, ловя его обжигающие прикосновения как воздух. — Какая же ты шикарная. Твой шарм…— прошептал он. — Замолчи. — попросила Власова и прикоснулась к его губам одним указательным пальцем. Он кивнул и снова поцеловал, теперь уже требовательнее, жарче. Руки сами находили друг друга, путались в одежде, помогали избавиться от лишнего. В темноте мелькнуло ее платье, которое искушало просто неимоверно. Поцелуй был жадным, долгим, каким-то отчаянным. Они словно пытались выплеснуть друг в друга всю ту боль, все сомнения и всю ту нежность, что копились месяцами. Паша прижимал ее к себе так сильно, будто хотел, чтобы между ними не осталось воздуха, чтобы стерлись все границы. Руки Риты скользили по его спине, сминая ткань футболки, впиваясь в плечи. Она чувствовала, как бьется его сердце — так же бешено, как и ее собственное. Они двигались в унисон, как тогда в танце, но теперь не было ни музыки, ни зрителей — только они вдвоем и это сводящее с ума желание быть как можно ближе. Их дыхание смешалось, сбившись до одного на двоих. Паша ловил каждое ее движение, каждую эмоцию на лице. Когда все закончилось, они лежали в тишине, тяжело дыша. Паша притянул Риту к себе, укрыл их одеялом. Она положила голову ему на грудь и слушала, как постепенно успокаивается его сердце.