Сегодня тишина слишком громкая

      Ван Ибо (боги, так сладко произносить даже мысленно его имя!) делает шаг назад, но при этом сохраняет контакт глаз, словно Сяо Чжань — пугливая рыбка, которую ни за что нельзя снимать с крючка, чтобы та не сорвалась. И нащупывает на столе что-то, что потом протягивает ему:              — Ты сам или могу я?..              Черный шелк струится между пальцами, что еще мгновение назад ласкали его лицо, и Сяо Чжань завороженно смотрит на него:              — Ты.              Очень хочется просто расслабиться и получать удовольствие, вообще ничего не делать и не напрягаться, отдав все в эти нежные руки. Ван Ибо восторженно выдыхает:              — Какой же ты…              И опускает шелк повязки на его глаза, завязывая узел сзади. И это настолько похоже на объятия, что Сяо Чжань трепещет от тонкой нежности между ними.              — Не туго?              — Нет.              — Помнишь цвета и стоп-слово?              — Зеленый, да.              Но он не знает, что дальше делать. Стоять вот так? Или?..              Ван Ибо отвечает даже на незаданные вопросы, беря его за руку и давая ощущение присутствия:              — Давай начнем так, а потом я буду предлагать тебе варианты. Если ты, конечно, захочешь. Я буду озвучивать, чего хочу коснуться, а ты в любую минуту можешь меня остановить.              Губы снова пересыхают, и Сяо Чжань в очередной раз их облизывает в попытке увлажнить:              — Хорошо.              Он уже возбужден. Пока не так, что от живота не отогнуть, но это теплое томление ни с чем не перепутаешь. Поэтому трепет только усиливается от тихого и интимного шепота:              — Я хочу исследовать твой торс. Руками. Губами. Одежда пока останется на тебе.              Последнее предложение почти доводит его до протестующего и одновременно просящего стона, но Сяо Чжань сдерживается и кивает. Отсутствие зрения обостряет ощущения, поэтому он даже вздрагивает, когда руки касаются его плеч, чуть надавливая.              — Ты очень устал, да?              — Да.              — Твои мышцы очень напряжены. Хочешь, я разомну их немного?              Его постоянный массажист, вероятно, осудит его за “измену”, но Сяо Чжань тут же кивает: он очень этого хочет. Поэтому только тихо стонет от удовольствия, когда сильные пальцы начинают разминать забитые мышцы.              — Ты так стонешь от обычного массажа, — шепот дразнит его ухо. — А что же будет, когда мы будем исследовать другие области твоего тела? Гэ добьет меня своими прекрасными звуками?              Это смущающе и так приятно, что хочется плакать. Но Сяо Чжань не готов остановить это сладкое мучение, а лишь негромко вздыхает каждый раз, когда пальцы надавливают на особо болезненную точку на плечах и у основания шеи.              Ибо, кажется, тоже доволен:              — Вот так. Но мне хочется пойти дальше. Какой цвет, гэ?              Он поплывше выдыхает:              — Зеленый.              И прикусывает губу, потому что ладони опускаются на его грудь, замирая прямо над уже чувствительными сосками. Теперь Ван Ибо совершенно четко и целенаправленно их стимулирует ритмичными нажатиями, и даже через одежду это ощущается просто восхитительно. Сяо Чжань не может сдержать всхлип, когда одна рука исчезает и ее заменяет влажный и жадный рот, который лижет, сосет и покусывает — прямо через сейчас такую мешающую ткань.              Его руки тянутся, чтобы нащупать склонившуюся над ним голову, но Ван Ибо тут же останавливается:              — Тебе нельзя меня трогать. Я совсем забылся сегодня и не озвучил тебе правила сессии. Прости, это недопустимо для верхнего — это больше не повторится.              Хочется хныкать от такой несправедливости, но у него все еще есть цвета, чтобы остановить, если все станет совсем невыносимо. Поэтому находятся силы, чтобы сжать руки в кулаки и опустить их вдоль тела, пока Ибо продолжает свое мучительное занятие.                     — Цвет?              — Зеленый!              Ему не стыдно, что он почти крикнул это слово — так хочется, чтобы между его кожей и этим влажным и горячим искушением ничего не стояло. Он сейчас не видит лица Ван Ибо, но почему-то четко ощущает, что тот крайне доволен тем, что видит. Возможно, об этом говорят краткие касания, почти поцелуи, от пупка и выше — там, где их так ждут стоящие до боли соски.              — Ты такой красивый.              Это действует как самый лучший афродизиак, это неподдельное восхищение в голосе. Поэтому не удивительно, что Сяо Чжань выгибается дугой, стоит только губам коснуться так жаждущего этого соска.              — Ах!              Неимоверно, до боли хочется зарыться пальцами в волосы Ван Ибо, чтобы прижать ближе, чтобы тот и не думал прекращать. Но его партнер сам решает, как истязать своего бедного и несчастного саба, поэтому по очереди терзает эти два измученных кусочка плоти: наверняка уже красных, почти воспаленных и таких чувствительных.              Язык широко проходится по стоящему торчком соску, все еще через ткань, но Сяо Чжань стонет так громко, что сам почти глохнет от этого звука. Зато он слышит довольную улыбку в голосе:              — Гэ очень чувствительный, мне это так нравится. И такой послушный, просто идеальный.              Если бы Ибо знал, как тяжело ему это дается: глаза зажмурены до слез, наверняка до крови прикушена губа, а костяшки рук точно побелели — так сильно пальцы вцепились в многострадальные брюки, чтобы хоть как-то удержаться и не дотронуться до так сладко истязающего его парня.              — Я могу снять твой свитер?              Он с наверняка смешным отчаянием быстро-быстро кивает:              — Да, да, пожалуйста!              — Подними руки.              Сяо Чжань скулит, когда понимает, что ткань тонкого пуловера медленно поднимается куда-то к плечам. Обнаженная кожа почти болит — так она жаждет прикосновений, но Ван Ибо почему-то не спешит дотронуться. И Сяо Чжань начинает умолять, стыдясь этого и возбуждаясь одновременно:              — Пожалуйста!              — Пожалуйста что?              — Ты…              — Скажи это, гэ. Пока ты не скажешь, чего хочешь, я ничего не сделаю.              Он с отчаянием выдыхает:              — Дотронься до меня, пожалуйста.              Ладони касаются его дрожащих рук:              — Вот так?              — Нет! — безысходность затапливает его с головой.              — А как, гэ?              — Грудь! Потрогай ее!              Нефрит улыбается — это снова слышно:              — С удовольствием, гэ.              Кажется, Сяо Чжань плачет. Потому что откуда эти мокрые дорожки на щеках, которые разъедают его кожу? Черный шелк повязки не дает ему видеть, но зато тактильные ощущения выкручены на максимум, поэтому он отчаянно всхлипывает, когда нежные пальцы и губы исследуют его торс, а затем снова мучают его болящие от возбуждения соски:              — Еще и вкусный. Они как печеньки oreo. Сладкие. Нежные.              Член в штанах дергается так сильно, что на секунду Сяо Чжань пугается, что вот-вот кончит — только от одних предварительных ласк. И поэтому не контролирует себя, когда тянется руками в попытке нащупать своего мучителя. Но тот оказывается быстрее: сильные пальцы крепко, почти больно перехватывают его запястья и заводят руки над головой:              — Ты хочешь быть наказан? Я говорил, что трогать нельзя.              Но Сяо Чжань в отчаянии.       Сяо Чжань уже, не скрываясь, всхлипывает и умоляет:              — Пожалуйста, пожалуйста! Мне так надо!              — Что тебе надо, гэ? Что я могу дать такому красивому и такому непослушному гэ?              Он не знает, как открыть рот и попросить, чтобы Ван Ибо потрогал его гораздо ниже измученных сосков — это слишком интимно, слишком смущающе, слишком…              Но тот снова читает его мысли и перехватывает его запястья одной рукой, все еще фиксируя их, а второй скользит по телу вниз: по сбившемуся на плечах пуловеру, но обнаженной груди, чуть царапая твердые и болящие комочки плоти, потом по животу, щекоча пальцами волосы у паховой области.              — Так что мне сделать, гэ? Что мне тебе дать?              Шепот звучит так близко, что дрожь пробирает все его тело — почти до судорог. И Сяо Чжань с отчаянием тянется к источнику звука, умоляя:              — Поцелуй меня. Пожалуйста.              Кажется, Ван Ибо не ожидал этого, потому что как-то мило и растерянно выдыхает, а хватка чуть слабеет, но буквально на мгновение. Потому что в следующую секунду его губ касаются чужие: снова такие ласковые и мягкие, что снова хочется плакать и раствориться в этой осторожной деликатности, отвечая на поцелуй.              И это самое интимное, что сегодня между ними было, выводящее на пик все ощущения из-за контраста животного возбуждения и нежности. Поэтому что его тело реагирует моментально, когда бедра рывком прижимаются к властно легшей на них ладони.              Сяо Чжань впервые в жизни кончает только от стимуляции сосков и самого невинного поцелуя.