На три буквы

— Вообще никак? — отчаянно переспрашивает Аделина у учительницы, понимая, что все тихие слезы, пролитые вчера в подушку, не изменили ровно ничего. Только опухшее лицо выдавало бурю внутри. Ирина Петровна молча качает головой, изображая на лице наигранную скорбь. Устраивать истерику Аделина не стала — только тяжело вздохнула и вышла из кабинета. На секунду ей показалось, что всё это — сон. Или самовнушение. «Сама придумала себе проблему» — твердила она себе, спускаясь по лестнице в раздевалку, чтобы поскорее сбежать из школы. В пролёте между этажами мелькнул знакомый силуэт. Кислов. Стоял, будто ждал её. Ей страшно не хотелось сейчас разговаривать. Её вчерашние угрозы оказались пустым звуком, и это унижало. — Ну что, не прокатило? — как назло, спросил он, нервно зашагав рядом. Увидев её взгляд, полный чистой, немой злобы, спрятал довольство этой новостью. — Давай перенесём одно занятие, пожалуйста — сказал он куда искреннее, чем планировал. Аделина молча схватила куртку с вешалки, пожала плечами. — Как хочешь, Кис — сухо бросила она, заправляя волосы за уши. Напряжение лилось из неё рекой – в резких движениях, в избегании взгляда, в каждом вздохе. Кислов прикусил губу. То ли совесть, то ли что-то похожее на неё кольнуло где-то внутри. «Молчание лучше тысячи слов» — пронеслось у него в голове. И он, не взяв свою куртку с соседнего крючка, развернулся и ушёл в другую сторону, затерявшись между рядами шкафчиков, как провинившийся мальчишка. Аделя вышла из школы быстрым шагом. Беспокойство из-за Риты, которую сегодня не было на уроках, накатывало новой волной. И она автоматически взяла вину и за это на себя. Ей хотелось навсегда закрыть рот – чтобы больше никому не делать хуже. Рите нужна была подруга, а не случайный попутчик. Эти отношения, сейчас, сложно было назвать дружбой, хотя Аделина ценила её больше всех. Думала извиниться, но не знала за что конкретно. Обещать измениться, она не могла, боялась не сдержать. А смотреть, как их дуэт рассыпается, было невыносимо больно. В голове сами собой начали прокручиваться воспоминания, в особенности после слов Кислова: «Ну что, не прокатило?» ——— — Думаешь, прокатит? — Адя хихикала, а Рита в очередной раз её одёргивала: рисовать морщины на детском лице было невыносимо сложно. Блондинка с розовой прядью, сделанной в честь своей розоволосой подруги – неуверенно пожала плечами. — Щас ещё за платком волосы прятать... Я бабушек с розовыми волосами не видала, — усмехнулась она, уже понимая, что затея – полный провал. Никто бы не продал двум малолеткам «Немирофф». Рита повернула лицо Адели к зеркалу. На лице «старушки» расползлась кривая гримаса – она изо всех сил сдерживала смех. И как только их взгляды встретились в отражении, они захохотали в унисон, громко и беспечно. Никакой «Немирофф» не стоил этих секунд. ——— Аделина вставляет наушники в уши, песня Алёны швец – Одуванчик – начинает играть для нее новыми красками. «И вправду трудно дышать, грохнусь вот-вот» – проносится в голове, когда девушка еле дыша, мельком замечает неподалеку заброшку. Скорее всего, там до сих пор виднеется красно-оранжевое граффити, которому ее обучал... — Дочур, ты чего не здороваешься? — мысли русой прерывает ее мама, выдирая из уха наушник. Отчего Аделя даже на секунду испугалась; обычно родителей в такое время нет дома. Повесив куртку на крючок, она решила ответить кратким: — Не заметила, прости — девушка пожала плечами, встав перед мамой, снова почувствовала себя маленьким ребенком. Раньше у них была традиция в виде объятий, как приветствие, прощание и просто если хочется. Но сейчас никто не распускает перед собой руки. Аделя, сжав губы, делает небольшой вздох, ведь понимает что сейчас ничего не заставит возродить ту традицию. Поэтому проскальзывает в комнату, кидая свои вещи в угол – падает на кровать, с полным облегчением. — Папа уехал в командировку — довольно радостно оповещает мать, выглядывая из проема двери. Русая немного вздрагивает, уж слишком мама тихо подкрадывается, но от ее тона – становится легче на душе. — Отдых для нас от вечного бурчания? — по доброму усмехнулась девушка, продолжая глядеть в потолок. Из уст матери тоже слышится смешок. — Можно сказать и так... — тоскливо произносит женщина, постукивая несколько раз пальцами по деревянной двери, после скрываясь на кухню. Аделя, погрузившись в свою тишину – замечает, как в воздухе мерцают мелкие пылинки, которые освещаются благодаря солнечным лучам из окна. Создает некую винтажную атмосферу. Но если представить что это пыль, то вероятнее всего – захочется чихать. Шум на кухне пробуждает в девушке желание выпить крепкого чая. Ну или провести время с мамой, даже в тишине. Аделина натягивает на своё тело заезженную и длинную футболку, под которой не видать даже шорты. Присаживаясь за маленький, как и сама кухня, столик, уставляется на маму, которая делает две кружки чая, отчего у Адели пробегают мурашки по шее. Ведь она шла сюда с целью сделать им чай, а не себе. Всё сопровождается многогранной тишиной, им обеим, кажется, просто нечего друг другу рассказывать. Дни сурка, в этом доме, у каждого члена семьи. Мать ставит на стол две кружки, прерывая тишину: — Думала, что твое взросление будет более обеспокоенным — она мягко улыбается, делая паузу, чтобы сесть напротив девушки, которая смотрит искренне непонимающе. — Мне жаль, что ты так рано насытилась бытием взрослых — сожалеюще выдает Алёна – мать девушки. Аделя непринужденно вздыхает, не желая обвинять в этом родителей, работающих, дабы обеспечить двух детей. — Не бери на свой счёт — отмахивается русая, делая глоток чая. — Давай сделаем что то запоминающееся и тупое? — неожиданно предлагает девушка, в глазах которой милькают два огонька. Отец только уехал, и сразу появилось вдохновение творить. Не важно тупое или нет. Беснова-младшая прихихикивает, прикрывая рот рукой. — Что например? — в душе она не отрицает полностью всё, но и границ маминого «сделаем», она пока не понимает. — Помнишь, ты хотела проколы? — мать хитро прищуривает глаза, зазывая девушку в «игру». Аделина непроизвольно начинает улыбаться. То ли от волны новых воспоминаний, о том как вопила, мол «почему всем можно, а мне нет?», то ли от того, что мама действительно помнит. Но вместо того, чтобы ответить словами, лишь радостно кивает головой. — Че-то там нос, уши, так ведь? — Алёна обхватывает переносицу двумя пальцами, вспоминая желания дочери. — Даже не знаю хочу ли я этого сейчас... — сомневается русая, которая уже давно ввела себя в рамки анти-неформалки, отрекаясь от своего прошлого. Но через пару часов – Аделина уже сидела с проколом септума и мочек, попутно любуясь в зеркало. Мама поведала ей «страшную тайну», что можно будет его снять, если та категорично не захочет носить побрекушки. И Аделя сейчас понимала что согласилась не зря, ведь что то внутри нее заиграло новыми красками. То самовыражение, от которого она так долго отказывалась – настигло ее, при помощи родной матери. И кроме благодарства, сейчас, не могла ничего выразить. Девушка, повернув голову в сторону мамы, увидела на ее лице не спадающую улыбку. Это была неподдельная радость, которую Аделя не могла спутать ни с чем. — Уже вижу лицо отца — усмехается дочь женщины, которая в ответ на ее слова недовольно фыркает. — Даже не думай об этом! — задорно молвит женщина, параллельно оплачивая администратору салона услугу. Алёна подхватывает девчонку под руку, уводя из заведения на свежий воздух. Обе, будто бы, заглатывают как можно больше весеннего воздуха, чувствуя как всё начинает расцветать. Внутри – в том числе. Оглядываясь по сторонам, что является приевшейся привычкой Адели, она мельком ловит на себе взгляд знакомого силуэта. Масштабы Коктебеля подводят ее из раза в раз. И как назло себе, оборачивается снова, дабы понять не ошиблась ли она. Кислов стоял неподалеку от пирсинг-салона, покуривая сигарету в одиночестве, что для девушки показалось странным. «Зачем тогда занятие переносить?» – неожиданный интерес пронзил ее голову, из за чего она сама же смутилась. — Если это твой хахаль, то пускай завязывает с зависимостью — Алёна подталкивает локтем в бок дочери, намекая на всё того эе персонажа. — Мам, Господи, это Ваня...— громким шепотом отвечает девушка, делая до жути злобную гримасу. Мать удивленно вздыхает, не стесняясь – оборачивается назад, чтобы рассмотреть получше. — Нормально он... Подрос... — изумленно подмечает женщина, а после цоканья языком сбоку – начинает хихикать. — Ну слушай, я его так часто не вижу — она пожимает плечами. — Лариса о нем почти ничего не говорит, как не странно — Внутри Аделины снова появляется зудящая пустота. — Наверное, тоже гулёной перестал быть, вот и рассказывать нечего — утверждала, наверное, саму себя девушка. Она поворачивает взгляд в сторону матери, на лице которой конкретное сомнение. Мать продолжила лепетать, что Аделине напомнило ее младшую сестру. Но пока все слова проносились мимо ушей, она интуитивно снова решилась повернуть голову в его сторону. Киса стоял облокотившись на иномарку, но будто бы почувствовал взгляд настырной барышни, наблюдающей за ним. И Аделина, все таки, увидела его нахмуренные брови, его лицо молча означало: «Не лезь и даже не смотри», от этого всему телу хотело промурашиться, словно сильный мороз окатил ее тело. Она шустро возвращается в повседневный рассказ мамы, о суете на работе, где было намного теплее. И в этом разговоре – Адя чувствовала себя намного безопаснее.