For What, For All But Myself

Ощущение невесомости, как будто он погружен в воду. Он утонул? Нет, он мог дышать. Он мог умолять. — Отпусти меня. Прикосновение к груди, интимное и нежелательное.

— А-Чэн.

— Уходи.

— Я вижу, что у тебя на сердце, А-Чэн.

Какое сердце у него осталось?

— Я вижу, чего ты хочешь больше всего на свете.

— Оставь меня в покое!

— Я могу дать тебе то, что ты хочешь. Я могу сделать это реальностью.

Он забился, пытаясь найти что-то, за что можно ухватиться, чтобы уйти от этого. Конечности были тяжелыми и не слушались. — Отстань от меня, я не хочу ни тебя, ни кого-либо другого…

— Я дам тебе то, что ты хочешь… твое самое сокровенное желание…

Оно мурлыкало внутри его головы, черное и скользкое, навязчивое и пронзительное, напоминавшее ему о… — Пожалуйста! Отпусти меня. Я не знаю, что ты имеешь в виду, но мне ничего от тебя не нужно. Я просто хочу домой.

— Дом. Дом — пустое место. Полное воспоминаний и тоски… Я могу это исправить.

— Нет! Голос стал холоднее.

— Я это исправлю.

Прикосновение к груди потянулось вниз, к его пупку. Он дернулся и повернулся, но прикосновение не сместилось. — Отпусти меня! Я сказал нет!

— Я не спрашиваю разрешения.

Никто никогда этого не делал. — Пожалуйста, не надо снова, умоляю тебя, оставь меня в покое.

— Я дам тебе то, что ты хочешь, А-Чэн.

Прикосновение проникло в него, и это был Вэнь Чжулю снова и снова. Он чувствовал, как капает кровь его матери на лицо, пока руки Вэнь Чао раздвигают его ноги.

— Тише, это подарок,

сказал голос, пока прикосновение ласкало его изнутри. Он всхлипнул — и это был ужасный прерывистый звук. Зачем он вообще что-то говорил? Никто его не слушал. Он зажмурился, чувствуя, как горячие слезы катятся по его лицу.

— Ты меня поблагодаришь,

прошептал ему на ухо голос, прикосновение коснулось его золотого ядра. — Нет, пожалуйста!

— Тише, А-Чэн. Это к лучшему.

— Но я этого не хочу.

— Какое это имеет значение?

Он запрокинул голову и закричал, когда его тело вспыхнуло, а вся энергия ци внутри него устремилась к центру, под даньтянь, где сгустилась и затвердела, гудящая и чуждая. Глубоко внутри него золотое ядро вытянулось и обернулось вокруг чего-то нового внутри, сформировав крошечный шар. Что-то внутри разделилось на два шара, затем эти два снова разделились. И снова. И снова … И снова …

***

Бумажные флаги, развевающиеся у Храма предков и которые он заметил краем глаза, вызвали у Цзян Чэна беспокойство. Юланьпэнь напомнил ему, что приближается зима. От холода, наполняющего воздух, у Цзян Чэна заболел живот. Двадцать лет на посту главы ордена не исцелили страх перед плохой погодой, выжженный в душе. Как ни старался, он не мог заставить еду появиться волшебным образом, чтобы накормить всех. Некоторые годы были плохими, и ему приходилось иметь дело с последствиями. Инфраструктура его территории была разорвана Вэнями, так же как и сама Пристань Лотоса, и попытки убедиться, что все люди под его опекой имеют достаточно еды, вызывали у него новые кошмары о том, что он должен присоединиться к тем, кто не вернулся с войны. Когда он пытался справиться с каким-нибудь нашествием гулей или повешенным призраком, матери приставали к нему на улице, крича, что их дети умерли от голода из-за его неудач. Некоторые в своих ярости и горе бросали в него мусор, камни или даже кровь и дерьмо. Дни, когда ему приходилось вытирать кожу после таких нападений, были днями, когда он серьезно подумывал уступить свою должность кому-то более опытному. Тогда он мог бы присоединиться к своей семье, снова увидеть Цзе-цзе, мать и отца (и шисюна). Единственной причиной, по которой он этого не сделал было упрямое нежелание бросать Цзинь Лина, и Цзян Чэн надеялся, что тот никогда об этом не узнает. Это бремя, которое его племянник не должен нести, даже оглядываясь назад. У Юньмэна больше не было таких темных времен, но на следующий день после Юланьпэня Цзян Чэн обычно был всегда на взводе и одержимо проверял и перепроверял цифры. Его помощник Цзян Шоухай поддразнивал его тем, что Цзян Чэн знает имя каждого человека в Юньмэне, потому что он снова и снова сверял количество собранного урожая с численностью населения. Старые отчеты переписи хранились в кабинете Главы ордена еще во время его отца, но Цзян Чэн превратил целую комнату, которая когда-то была складом в кабинет переписи со сложной системой каталогов. Там были и стандартные регистры рождения и смерти, и разбивки по различным группам — все, что могло понадобиться в любой момент времени. Еда была всего лишь одним из ресурсов, необходимых для поддержания безопасности и счастья населения, но кроме этого были еще жилье, топливо, вода, хорошие дороги, популяции животных, как диких, так и домашних. Цзян Чэн следил за всем. Именно сюда он пришел после бессонной ночи, просматривая последние цифры урожая и сверяя их с последними цифрами рождения и смерти, и выводя иероглифы в новейших книгах. Mín yǐ shí wéi tiān. Еда — главный приоритет для людей. Он взглянул на среднюю карту, нарисованную прямо на стене. Она была красива, очень детализирована, где каждая река, гора, озеро и холм были прорисованы; каждая деревня, поселение и город были отмечены своим именем. Она была не только чрезвычайно красива, но также и чрезвычайно полезна: Цзян Чэн не раз использовал ее, чтобы исследовать модели поведения и роста, втыкая булавки с заметками по мере накопления информации. Именно так он, планируя маршруты для учителей школы «Рук Юньмэна», заметил на севере всплеск количества людей, нуждающихся в их услугах, и это помогло ему понять, что там что-то не так. Оказалось, что один из источников воды был переносчиком болезни, вызывающей глухоту у детей, и он отправил своих врачей и специалистов посмотреть, что можно сделать. Средняя карта также когда-то помогла ему. Глядя на территорию Ордена, Цзян Чэн снова и снова думал о том, что они находятся в центре, и поэтому так опасно уязвимы для нападения. Это побудило его разработать свой защитный массив с помощью Цветов Сливы, чья мастерская находилась в соседней комнате. Там его эксперты по заклинательству (а иногда и он сам с привязанным к спине Цзинь Лином — толстым теплым комком, который сопел и храпел, как его давно исчезнувшие щенки) разрабатывали талисманы и массивы. Но он все равно испытывал навязчивое желание проверять и перепроверять цифры урожая, и ему еще ни разу не удалось сдержать этот порыв. Каждый раз, когда он пытался убедить себя, что все в порядке, что пяти пересчетов достаточно, его разум начинал кружиться, вызывая образы изможденных лиц, раздутых животов, плач голодных детей. Единственным способом остановить это была еще одна проверка или тренировка, достаточно усердная, чтобы пропотеть через все три слоя одежды и не хотеть ничего, кроме прыжка в озеро, чтобы снова стать чистым. Люди думали, что он тренируется, чтобы стать сильным. На самом деле он тренировался, чтобы заткнуть мозг и дать себе покой хоть на несколько часов. Вот почему он позволил другим главам орденов, таким как Яо-Цзунчжу и Оуян-Цзунчжу, уговорить его сделать за них грязную работу, и гонялся за упырями, призраками и темными заклинателями. Все только для того чтобы он мог продолжать двигаться и не думать. Краем глаза Цзян Чэн уловил мелькнувшую мимо дверей кабинета ханьфу цвета голубого лотоса, и обернулся, окликнув Лэй Ся. Та повернулась и поклонилась ему: — Цзунчжу, чем я могу помочь? — Как дела у Сун Сифэн? — спросил он, стараясь не выглядеть обеспокоенным, сверяя последние цифры урожая. Лэй Ся улыбнулась: — У нее все замечательно, вы были правы, отправив ее к нам. Ее уверенность в себе сильно возросла. — Хорошо, я хочу провести демонстрацию, когда она будет готова. — Конечно, — Лэй Ся начала разворачиваться, но затем повернулась обратно с легкой усмешкой: — Вы рассказали Цзинь Лину о ее назначении в Орхидеи? — Нет, и не расскажу так долго, как только смогу. Я не хочу иметь дело с его истерикой, — Цзян Чэн закатил глаза, представив яростное брюзжание Цзинь Лина. Даже его желудок, и без того скрученный узлом от обычной зимней тревоги, немного напрягся. Лэй Ся усмехнулась в рукав: — Она умирает от желания рассказать ему. — Вот поэтому я скажу ему, когда буду в Цзиньлин Тай, а не когда он сам будет здесь. И если Сун Сифэн скажет ему раньше меня, она отправится на Прогулку! — О, мы ясно дали ей понять, что Орхидее не подобает быть такой мелочной. Ну, — поправилась она, заметив приподнявшиеся брови Цзян Чэна, — мелочной по отношению к такому человеку, как Цзинь Лин. Цзян Чэн фыркнул от удовольствия и отпустил ее. Как только она скрылась, он потер живот, пытаясь облегчить дискомфорт и заставляя себя убрать отчет об урожае подальше. Он ненавидел зиму, а она еще даже не наступила.

***

…Если бы Шао Хэли не был гэгэ Орхидей, Цзян Чэн убил бы этого человека много лет назад. Но тогда Пристань Лотоса потеряла бы своего лучшего музыканта и, учитывая, насколько важной стала музыка в Юньмэн Цзян, вероятно, поднялось бы восстание. Тем не менее, у Цзян Чэна были свои пределы терпимости к чуши, что нес Шао Хэли. — Я возьму твою пипу и разнесу ее вдребезги! — едва не зарычал Цзян Чэн, выходя из кабинета и направляясь в Коробку. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шао Хэли убегает, спасая свою жизнь, к большому удовольствию других людей, отдыхающих там. Цзян Чэн выпустил Цзыдянь, и тот обвился вокруг тела Шао Хэли, останавливая его. От сильного рывка тот упал на задницу, и Цзян Чэн потянул его, как рыбу на леске, под хохот остальных протащив через кусты. Упав на спину у ног Цзян Чэна, Шао Хэли сморгнул, глядя на него: — Цзунчжу! Что этот посредственный человек сделал тебе? — Перестань петь эти нелепые песни у моего окна. — Цзунчжу, это всего лишь истина, которую я озвучиваю! Конечно, у тебя лучшая талия в мире заклинателей, — усмехнулся Шао Хэли. Лицо Цзян Чэна, до этого уже пылавшее от прослушивания Шао Хэли в течение половины шичена, вспыхнуло снова. — И ты решил, что это нужно выразить в песне?! — Есть много чего в тебе, о чем я хочу спеть. Твоя талия — это одно, — Шао Хэли захлопал ресницами, а Цзян Чэн закатил глаза, напоминая себе, что этот человек не был заклинателем. Он слегка ударил его Цзыдянем, вызвав такой явно преувеличенный вопль, что люди рассмеялись еще сильнее. — Саньду Шэншоу такой жестокий! Он отправит меня в подземелья! Прощайте! — крикнул Шао Хэли, когда Цзян Чэн вернул себе Цзыдянь. — Какие подземелья? — пробормотал Цзян Чэн, толкая его носком сапога. — Те самые, в которых мы, плохие темные заклинатели, годами сидим! — рассмеялась Лэй Ся, целуя сына в макушку. — Ты должен быть знаком с ними, Цзунчжу, ты ходишь туда каждую ночь, чтобы искупаться в нашей крови. — Ах, эти подземелья, — сказал Цзян Чэн ровным голосом, отчего все рассмеялись еще сильнее. Шао Хэли вскочил на ноги и обнял свою пипу. — Я хотел бы отметить, что не я придумал тексты песен о твоей талии, я всего лишь скромный сосуд для творчества этого ордена. Тексты песен пришли из Коробки, — он махнул рукой в сторону ящика, установленного у задней стены павильона. — Должно быть, это зимний голод, потому что люди голодают! — Он поиграл бровями, глядя на Цзян Чэна, и тот залился краской. — Ты..! — Спасите меня! — Шао Хели метнулся за спину одной из младших учениц, заставив ее встревожиться из-за того, что теперь она оказалась между музыкантом и главой ордена. — Теперь ты заставляешь детей драться за тебя? Мне стоит переломать тебе ноги! — А, но она — самосовершенствующаяся, в отличие от меня. Она умеет держать удар. — Я не хочу получать за тебя удар, — возразила девушка. Шао Хели ахнул: — Как непочтительно! — Я давала клятву Цзунчжу, а не тебе, — спокойно ответила девушка. Это всегда было добрым знаком: когда они начинали отвечать Шао Хэли, это означало, что они хорошо устроились. — И это правильно, — сказал появившийся из-за угла Цзян Шоухай, фактически завершая этот разговор. Цзян Чэн посмотрел на своих подчиненных, и те кивнули ему, заверяя, что все в порядке. — Прекрати петь эти песни у моего кабинета, Шао Хэли, — приказал он. — Да, Глава, — вздохнул тот, как ребенок, сел и принялся бренчать любимую композицию Пристани Лотоса. Когда Цзян Чэн и Цзян Шоухай уходили, звуки пения следовали за ними по пятам. — Что было на этот раз? Твои волосы? Глаза? — Талия, — пробормотал Цзян Чэн, лицо его все еще пылало. Цзян Шоухай хихикнул, вызвав резкий взгляд, к которому он был совершенно невосприимчив. — Чего ты хотел? — А, — Цзян Шоухай полез в рукав и вытащил письмо, перевернув его так, чтобы показать простой рисунок фонаря там, где обычно ставится печать. — Это только что пришло. Цзян Чэн взял письмо и открыл, подставив под лучи угасающего солнца.

— Цзян-Цзунчжу,

Ханьгуан-цзюнь и Вэй-цяньбэй пришли на наш фестиваль, как вы и предсказывали. Я подарил им фонарь в виде кролика, что вы заказали, и они, похоже, были от него в восторге, и я ясно дал понять, от кого он.

Им понравилось здесь, особенно когда они поняли, что вы платите за все. Я приложил счет, как и было согласовано.

С уважением.

Все тело Цзян Чэна онемело, а настроение упало. — … они забрали фонарь. Видимо, он им понравился. — Цзян Чэн сглотнул, забрал счет, а само письмо скомкал в шарик. — Хорошо. Значит, с этим закончено. — Я не видел ни от кого из них письма с благодарностью за это, — сказал Цзян Шоухай, поджав губы и забрав у него счет. — Зачем бы им? Лань Ванцзи ожидал бы что-то такого… типа причитающихся Вэй Усяню денег, а Вэй Усянь ясно дал понять, что не хочет никаких контактов, — сказал Цзян Чэн, пытаясь казаться отстраненным. Несмотря на то, что он потратил время на то, чтобы договориться о полной оплате и фонаре для Вэй Усяня и Лань Ванцзи, он все еще не мог сформулировать, почему вообще это сделал. Он сказал себе, что это потому, что, как бы Вэй Усянь ни относился к их семье, А-Цзе хотела бы, чтобы Цзян Чэн сделал что-то, чтобы отметить его свадьбу, даже если это было с опозданием на четыре года. Вэй Усянь, возможно, считал их историю историей долгов и платежей, но А-Цзе любила его как своего диди, заступилась за него ценой собственной жизни, и это следовало уважать. Цзян Чэн бросил письмо в огонь жаровни, разожженной, чтобы отогнать набегающий ветер, наблюдая, как оно темнеет и скручивается. Как бы он хотел, чтобы было так же легко погасить болезненную пустоту в его собственной груди. Он взглянул на Цзян Шоухая, внимательно за ним наблюдавшим, и натянул на лицо свою обычную хмурую мину. — Я просматривал отчеты учителей «Рук Юньмэна», которые поступают два раза в год. Четверо учителей не отчитались. — М-м, Ян Тонгруй сказал мне тоже самое. Я собирался поговорить с тобой об этом завтра. — Нацель на это Фэнван. Я хочу, чтобы их нашли до зимы, — приказал Цзян Чэн и вернулся в свой кабинет. Оставалась еще куча бумажной работы, и Цзян Чэн тосковал по тем дням, когда он отвечал только за свой собственный орден и его территорию. Он больше никогда не видел у этой кучи дна с тех пор, как не дал ордену Цзинь развалиться, фактически управляя в течение трех лет двумя орденами, пока Цзинь Лин учился, и стал Главным Заклинателем, потому что все поняли, что Лань Ванцзи действительно плох в политике. Каким-то образом он оказался самым доверенным из четырех глав великих орденов. И он все еще не мог это понять. Цзян Чэн зевнул и сел за стол, разглядывая стопку и пытаясь угадать, сколько осилит за сегодняшний вечер. Потянув к себе свиток, он попытался выбросить письмо о фонаре из головы, но это было так же успешно, как и не думать о Вэй Усяне. Когда он услышал, что Вэй Усянь и Лань Ванцзи сбежали, то отправился в заплыв вверх по реке, на весь день и всю ночь, заставив себя заплыть так далеко, что в итоге оказался около горы, и ему пришлось плыть столько же обратно. Цзян Шоухай явно хотел наорать на него, но он был не из тех, кто кричит. Вот почему он был таким хорошим помощником: он был спокоен, когда сам Цзян Чэн был в апоплексическом ударе. Дальний родственник, один из немногих Цзянов, оставшихся в живых и носивших его имя, присоединился к его призыву к оружию после разрушения Пристани Лотоса и доказал свою бесценность. Именно Цзян Шоухай был тем, кто выслушал его крики о побеге Вэй Усяня, а потом послал за бабушкой Мэйхуэй, чтобы она принесла вина и свое утешительное присутствие. И они втроем, последние живущие в Пристани Лотоса что знали Вэй Усяня до его падения, сидели и разговаривали всю ночь, пока Цзян Чэн не отключился там же, где сидел. И пусть потом он проснулся все еще запутавшимся в сетях своих чувств к бывшему шисюну, разговоры помогли ему принять желание Цзинь Лина провести время с Вэй Усянем. …Первое взятое им послание было официальным предложением о браке от главы небольшого ордена, надеющегося свести его со своей старшей дочерью. Цзян Чэн пробежал глазами список положительных качеств дочери и фыркнул. Посылавшие такие предложения всегда делали все возможное, чтобы характеристики иногда самым уморительным образом соответствовали списку, который он когда-то дал свахам. Как-то Цзян Шоухай и он сидели несколько ночей за несколькими кувшинами вина и перечитывали лучшее и худшее из присланных характеристик, смеясь над ними почти так же, как когда изначально придумывали этот глупый список. Тогда Цзинь Лин спал на коленях у Цзян Чэна (золотой персик в два года), а они пытались придумать все больше и больше нелепых качеств, добавляя их в список. А потом убирали потому, что они слишком уж очевидно выдавали их намерение саботировать. Когда они наконец закончили, Цзян Чэн посмотрел на получившийся список и согласился, что это положит конец любым шансам на то, что у него когда-либо будет законный наследник. Цзян Шоухай обнял его в темноте, ничего не сказав. Но ему потребовалось еще три катастрофических свидания, чтобы забить в этом вопросе последний гвоздь. Из-за двух из них он чувствовал себя немного плохо, а над третьим все еще смеялся вместе с Цзинь Лином. Но предложения все еще поступали, обычно от орденов, отчаянно нуждающихся в притоке денег, и Цзян Чэн писал ответ на каждое из них. Ну, на самом деле это делал не он, а Цзян Шоухай, потому что это было забавно. …Следующее письмо было о нашествии водяных гулей на востоке, и он отложил его, чтобы отправить туда несколько адептов. В следующем была просьба от Мэйшань Юй скорректировать налоги на пурпурную краску, чтобы сделать ее дешевле зимой. Как утверждалось в письме, в холодные месяцы, когда люди чаще оставались дома, обычно наблюдался всплеск ее покупок и использования, поэтому доход Юньмэн Цзян останется стабильным или даже увеличится. Цзян Чэн поставил на нем штамп с отказом, потому что, что бы ни думала его бабушка, он дураком не был, и занялся письмами дальше. Так оно и продолжалось, письмо за письмом, отчет за отчетом, сортировка и разделение, пока на улице не стало совсем темно, а глаза Цзян Чэна не запекло. Казалось, что весь мир от него чего-то хочет, а ему нужно решить, хватит ли у него смелости это сделать. Теперь принимать такие решения стало сложнее. Раньше он мог спокойно расставлять приоритеты в пользу своего ордена и людей, и никто ничего другого от него и не ожидал. Теперь, как Верховный Заклинатель, он должен был учитывать приоритеты всех орденов как единого целого, и это противоречило инстинктивной потребности защищать свой орден, определявшей всю его жизнь. Иногда давление было настолько сильным, что он просто лежал на полу и не двигался часами (в основном ночью, когда все остальные уже легли спать), словно парализованный другими орденами, тянущими его в разные стороны. В такие моменты он думал, что это Лань Ванцзи отомстил ему, позволив миру заклинателей отобрать у себя титул и отдать его Цзян Чэну. И вот теперь Лань Ванцзи, сохранив репутацию хорошего и праведного, нетронутого грязью политики, путешествовал по миру с Вэй Усянем, в то время как Цзян Чэн был погребен под бумагами и неспособен сделать всех счастливыми. Он был заперт в этом всем до тех пор, пока неизбежно не потерпит слишком много неудач и не будет опозорен, унижен и лишен титула. Титула, который он не хотел и от которого пытался отказаться, но в результате был вынужден принять. Ибо миру заклинателей нужен был Верховный Заклинатель. Но Цзинь Лин не мог, Не Хуайсан не хотел, да и Цзян Чэн не доверил бы ему такую силу, а Лань Сичэнь был в уединении и без особого влияния после истории с Цзинь Гуанъяо. Ни один из мелких орденов не имел такой власти, так что остался только Цзян Чэн. Последний выбор и единственный вариант. Цзян Чэн отложил кисть и провел руками по лицу, его мозг был затуманен и темен. Он так устал.

— Я вижу, что у тебя на сердце.

Цзян Чэн вскочил и огляделся, понимая, что его фонари погасли, а он задремал за своим столом. Снова. Его сердце почему-то колотилось, а руки слегка дрожали. Он встряхнул ими, поморщившись от беспорядка, который устроил в своей последней работе: упавшая кисть запятнала иероглифы. Ему придется это переписать, но точно не сегодня. Он не мог вынести даже мысли о том, чтобы вывести хоть еще один иероглиф, особенно когда его руки чувствовали себя так. Вышло бы некрасиво, а он действительно гордился своей каллиграфией. Так что Цзян Чэн поднялся на ноги, потянулся и отвел плечи назад, чтобы избавиться от скованности. …В ордене было тихо, когда он вышел из своего кабинета. Все давно легли спать, за исключением одного из его Змей, следовавшего за ним в полной тишине. Он прошел по коридорам; пока шел по мостам, смотрел вниз на воду. Лотосы на озере уже закрылись на ночь, такие же пунктуальные, как Лани в своем отсчете времени. Иногда Цзян Чэн завидовал их способности отключаться: умей он так же, для него было бы все значительно легче. Но он провел три месяца, путешествуя с Лань Ванцзи, и это было настоящим кошмаром — иметь дело с его привычкой к рефлексивному сну. Иногда он думал, что эти три месяца были сном. То, что он умудрился прожить с Лань Ванцзи три месяца, и при этом они не убили друг друга, казалось странным. Теперь они едва могли находиться в одной комнате. Увидев двух лягушек, дерущихся на листе, вероятно, из-за самки, Цзян Чэн остановился на одном мосту с полуулыбкой на губах. Некоторое время понаблюдав за ними, он прижал кончики пальцев к ладони и выпустил маленькую фиолетовую стрекозу, заставившую двух лягушек в панике удрать. Цзини многое отняли у него, поэтому он ничуть не стыдился того, что украл их технику бабочки-вестницы, чтобы сделать свою собственную на ее основе. Так как Цзян Чэн не дал стрекозе никакой цели, та теперь бесцельно порхала вокруг, а он вдруг обнаружил, что вспоминает пухленького малыша, гоняющегося за такими же стрекозами с визгом: «Цзю-цзю, летит-летит!» А теперь этот пухлый малыш стал взрослым человеком, управляющим своим орденом. Цзян Чэн почувствовал себя старым. Он слегка встряхнулся и выпрямился, рассеивая стрекозу и чувствуя, как ци исходит из ядра, а то тянет ее назад так, как делать не должно. Цзян Чэн нахмурился, но отмахнулся от этого как от мимолетного ощущения. Если он позволит каждой странной вещи в ядре беспокоить себя, то очень быстро сойдет с ума. В конце концов, у него есть дела поважнее, и лучше вообще не думать о ядре.

…Как глава ордена, Цзян Чэн мог пойти куда угодно и когда угодно. Он буквально владел всем орденом и территорией за его пределами. Но ему все еще казалось, что он нарушает правило, идя на кухню посреди ночи в поисках… чего-то. Он понятия не имел, чего именно, и знал только то, что голоден и хочет чего-то определенного. Он с болью предположил, что ищет суп А-Цзе, что-то, что он не мог повторить, но это было не так. Это был пятый раз за несколько недель, когда он приходит на кухню в поисках чего-то, что он не мог назвать. — Ты напрашиваешься на порку, А-Чэн! Цзян Чэн подпрыгнул и обернулся. Маленькая, аккуратная, пожилая женщина прислонилась к двери с легкой ухмылкой на лице. — Бабушка! Почему ты не спишь, уже поздно! — рявкнул он, как будто та была обычным адептом. Бабушка Мэйхуэй цокнула языком. — О, я услышала, как кто-то гремит на моей кухне, и решила посмотреть, кто это. Я подумала, что это может быть голодный младший адепт. — Я не гремел, — ответил Цзян Чэн, пряча горящие щеки. — Я работал и проголодался. — Ничего необычного, но я всегда оставляю твои любимые блюда под рукой, чтобы тебе не пришлось рыться на моей кухне, как сейчас. Так что ты ищешь? В другой ситуации Цзян Чэн отступил бы, чтобы скрыть свое смущение, но это была бабушка Мэйхуэй. Она была частью Пристани Лотоса с тех пор, как его отец сам был мальчиком. Она была здесь в тот день, когда родился Цзян Чэн, и видела, как он рос. Было трудно вести себя как глава ордена рядом с ней, да он и не хотел. В мире было так мало людей, которые знали его до того, как он стал Главой, и еще меньше тех, кто действительно хотел быть рядом с ним. И больше никто в мире не называл его А-Чэном. — Я не знаю, — тихо признался он, опираясь на большой стол, за которым обычно работали повара. — Я чего-то хочу, но понятия не имею, чего именно. Бабушка Мэйхуэй вошла в кухню и облокотилась на стол напротив него. — Тогда поиграем. Дай-ка подумать… хочешь чего-нибудь сладенького? — … нет? — Тогда что-нибудь пикантное. Острое? Желудок Цзян Чэна сжался, и он покачал головой. — Соленое? Он кивнул. — Тофу? Нет. — Свинину? Нет. — Курицу? К концу допроса Цзян Чэн не стал ближе к тому, что искал, но у бабушки Мэйхуэй было странное выражение лица. Она выпрямилась и принялась вытаскивать продукты. — Что ты делаешь? — спросил Цзян Чэн. — Старый рецепт. У меня есть предчувствие, что я угадала, так что садись. Цзян Чэн зевнул и сел, чтобы посмотреть, как она работает: это успокаивало. Это был не первый раз, когда бабушка Мэйхуэй готовила ему еду посреди ночи. Не раз Цзян Чэн горбился над этим столом, часто с Цзинь Лином на руках, отказывающимся спать, в то время как бабушка Мэйхуэй делала ему что-то, чтобы он почувствовал себя лучше. Это напоминало ему об А-Цзе, из-за чего его эмоции становились еще более беспорядочными, но со временем горе смягчилось, и теперь его согревала забота бабушки, а не охлаждало отсутствие А-Цзе. Хотя прямо сейчас, наблюдая, как она берет разные продукты, он чувствовал растущее чувство страха. — Вот, попробуй это, — наконец сказала бабушка Мэйхуэй, подвигая к нему миску. Цзян Чэн в ужасе посмотрел на нее. — Что это такое? — Это ютиао, наполненные хайшеном и политые соусом чжацзян. Попробуй. — Это отвратительно, — сказал Цзян Чэн, несмотря на то, что его нос заинтересовано дернулся. — Давай, А-Чэн, не трать зря мои усилия. Ты уже пятый раз здесь что-то ищешь, не думай, что я не заметила, — ответила бабушка Мэйхуэй, подперев подбородок рукой и выжидающе улыбаясь. Цзян Чэн поморщился, но взял один из кусочков жареного теста и засунул его в рот прежде, чем успел подумать. Откусил, ощутив его сладость, а затем хрустнул морским огурцом. Это было настолько неправильно, что вкус должен был вызвать рвоту, но, вопреки восставшему мозгу, язык возрадовался, и он сглотнул, широко раскрыв глаза, когда бабушка Мэйхуэй ухмыльнулась. — Это ты искал? — …как? — Предположение. — Это больше похоже на колдовство, — пробормотал Цзян Чэн, торопливо поглощая пищу, пока не успел обдумать ее вкус. — Ты выглядишь уставшим, А-Чэн, — сказала бабушка Мэйхуэй. — Сколько ты спал в последнее время? Цзян Чэн опустил глаза, сосредоточившись на жевании. Правда была в том, что он почти не спал, даже по его низким стандартам. В последнее время его сны были особенно неприятными, и он постоянно просыпался в холодном поту. Бабушка Мэйхуэй вздохнула и выпрямилась, чтобы убрать следы приготовления со стола. — Я уберу, — быстро сказал Цзян Чэн. — Все в порядке, я закончу через несколько минут, — ответила бабушка Мэйхуэй. И Цзян Чэн знал, что лучше с ней не спорить. — Ты слышал что-нибудь об А-Лине в последнее время? — У него все хорошо. Он все еще чувствует себя неловко в своей роли, но он подготовлен настолько хорошо, насколько это вообще возможно для наследника в данных обстоятельствах, и уж точно лучше, чем я. — Потому что ты позаботился о том, чтобы у него было время на подготовку. Цзян Чэн запихнул в рот еще немного еды, думая, что ему следовало найти способ отсрочить его восшествие на трон еще на немного. Но он беспокоился, что в конечном итоге это ослабит положение Цзинь Лина. Он был рад, что у Цзинь Лина, по крайней мере, было время поучиться с друзьями в Гусу Лань, и достичь своего восемнадцатилетия, что сделало его лишь немного старше, чем было самому Цзян Чэну, когда он принял должность главы ордена. Это было лучшее, что он мог сделать. — Ты давно его не видел. — С тех пор, как заезжал к нему пару месяцев назад, чтобы получить от него договор для Молин Су, а это был всего лишь шичен. Увижу на праздновании его дня рождения. Цзян Чэн с нетерпением ждал этого дня, он скучал по своему племяннику и думал о временах, когда Цзинь Лин был маленьким и более или менее приклеенным к нему. Казалось, это было так давно, и в то же время совсем недавно. В последний раз он видел Цзинь Лина, когда останавливался в Башне Кои по пути на другую встречу. Они вместе выпили чай, и Цзинь Лин попросил у него совета по какому-то вопросу. Это было не совсем то времяпровождение, какое он бы хотел, но, с другой стороны, что теперь можно считать «тем» времяпровождением между ними? Теперь у Цзинь Лина были друзья, с которыми он мог проводить свободное время. Крик прервал его размышления, и он поднял глаза, увидев тетушку Бинсюэ, вошедшую с плачущим младенцем на руках. — О, извини, Цзунчжу, я не знала, что ты здесь, — сказала она, виновато склонив голову. Он перевел взгляд с ее усталого лица на лицо ребенка и вздохнул. — Колики? — М-м-м, она не успокаивается. — А-Чэн, иди спать, я присмотрю за ребенком, — быстро сказала бабушка Мэйхуэй, бросив на тетю Бинсюэ укоризненный взгляд. — Нет, все в порядке, — вздохнул Цзян Чэн. — Давайте ее сюда. Тетушка Бинсюэ не скрывала своего облегчения, передавая ему Лею — ребенка, которого он знал. Та перестала плакать, перейдя на тихое хныканье и сердито глядя на него, ее нижняя губа дрожала в нелепой гримасе. — Что случилось? — властно спросил он у Лей, та моргнула и замолчала. — Благословенная тишина, — вздохнула тетушка Бинсюэ, устроившись рядом с бабушкой Мэйхуэй за столом. — Цзунчжу, мне бы хотелось, чтобы мы все умели так обращаться с детьми. Щеки и уши Цзян Чэна вспыхнули, и он громко цокнул языком: — В самом деле? — Ну, я не смогла ее успокоить, — сказала тетя Бинсюэ. Цзян Чэн закатил глаза: — Она снова заплачет через минуту, просто подождите. Естественно, Лэй не заплакала, так что Цзян Чэн подчищал свою миску, а тетя и бабушка пили чай в покое. Цзян Чэн был доволен тем, что сидит с ребенком, позволяя ей играть с цепью Цзыдяня, а бабушка и тетя болтали о своих детях: бабушкиных — по крови, тети — по работе в приюте. Цзян Чэн не считал себя особо умелым в обращении с детьми, хотя ему нравилось представлять, что он стал лучше после того, как вырастил Цзинь Лина, но теплая тяжесть ребенка действительно успокаивала. Вероятно, это (как и многое другое в его жизни) было пережитком тех дней после смерти А-Цзе и Вэй Усяня, когда спящий на руках Цзинь Лин был единственным, что сохраняло его рассудок. Это напомнило ему, что все, что было сделано с ним или им, было оправдано. В конце концов, Лей заснула, а тетя с восторгом посмотрела на них. — О, спасибо! Давай, я отнесу ее обратно. Цзян Чэн вернул ребенка, в груди у него образовался холодок, но он проигнорировал его и встал, пожелав двум женщинам спокойной ночи. Он вернулся в свой кабинет и зажег фонари, глядя на стопку бумаг на столе. Тяжело вздохнул и расправил плечи. У него есть работа, и он ее сделает. Альтернативы не было.

***

Рядом с Пристанью Лотоса было очень мало гор. До ближайшей из них на мече можно было долететь за день, но в пределах пешей доступности было несколько приличных холмов, которых было достаточно для запуска воздушных змеев во время Чжунъянцзе. За прошедшие годы в большинстве случаев Цзян Чэну удавалось найти время, чтобы лично отвести самых молодых членов ордена на запуск воздушных змеев. Это была смесь его самых младших учеников, детей адептов и слуг, а также подкидышей из приюта. Он собирательно называл их в уме «маленькими демонами». В этом году их было сорок шесть человек, плюс родители и другие взрослые. Свое восхождение на холм Цзян Чэн всегда заканчивал тем, что тащил одного из этих детей на вершину, потому что кто-то неизбежно травмировался по пути. В этом году это была шестилетняя Чэнь Цзиньлянь, выглядевшая очень довольной собой и смотрящая свысока на своих сверстников. Цзян Чэн подозревал, что для человека без ядра ее вывихнутая лодыжка заживет очень быстро. — Держи, — подошедшая Хоу Миньюэ протянула ему бутылку с водой. Цзян Чэн перехватил девочку поудобнее и сделал большой глоток. И только когда вода попала ему на язык, понял, что на самом деле очень хотел пить. — Спасибо, — сказал он, передавая бутылку девочке, чтобы та тоже попила. — Готова идти самостоятельно? — О нет, Цзунчжу, это слишком больно, — ответила та высоким голосом до смешного официальным тоном. Хоу Миньюэ фыркнула, а потом и вовсе рассмеялась над закатившим глаза Цзян Чэном. — Может быть, Тао Цзя понесет тебя? — предложила она Чэнь Цзиньлянь с озорным блеском в глазах. Та бросила на нее сердитый взгляд и крепче обняла Цзян Чэна за шею, но все же была достаточно умна, чтобы не возражать. — Если Цзунчжу устал… Откуда шестилетний ребенок так хорошо знает, какие части его гордости нужно задеть? Он, должно быть, стал слишком мягким к старости. — Кто устал? Мы уже почти на месте. Хоу Миньюэ усмехнулась и склонила голову, прежде чем уйти, чтобы раздать воды другим. — Я добилась успеха в рисовании лотосов, мой воздушный змей весь ими покрыт, — доверительно сообщила Чэнь Цзиньлянь Цзян Чэну. — Ну, лотос в твоем имени, — ответил Цзян Чэн, кривя губы. Однажды Чэнь Цзиньлянь узнает, почему ее зовут Золотым Лотосом, но это произойдет нескоро. Цзян Чэн сомневался, что она знает, что это он выбрал ей имя. Не говоря уже о том, что на самом деле это было его попыткой смутить ее родителей относительно того, где они зачали девочку. Но он забыл, что ее мать была невозмутимой и бесстыдной, как и все остальные Лани, и приняла это, не моргнув глазом. Ой. …С вершины холма открывался потрясающий вид на Лотосовое озеро и рек, что впадали в него и вытекали из него же. Взгляд Цзян Чэна скользнул по местности, инстинктивно выискивая любые признаки опасности. От кого можно ждать вторжения в Юньмэн Цзян сейчас? Угадать это было невозможно, ибо не все враги были похожи на Вэней и свою подлость открыто не демонстрировали. Не то чтобы его отец тогда обращал много внимания на очевидную угрозу… — Теперь я могу идти сама, Цзунчжу, — сказала Чэнь Цзиньлянь, извиваясь в его хватке. Цзян Чэн закатил глаза и опустил ее, с удовольствием наблюдая, как она хромает не на ту ногу. — О, она станет кошмаром, когда начнет тренироваться, — сказала подошедшая к нему Гао Чанъин, обмахиваясь веером. Она была царственной женщиной, высокой и легкой, с умными глазами и ловкими руками, предпочитающими красивой вышивке дамского веера щелк веера мужского. — Это проблемы твоей жены, — ответил Цзян Чэн, взглянув в сторону Тао Цзя, расставлявшей самых маленьких детей, чтобы воздушные змеи не запутались. Она была такой же высокой и широкой, как Не Минцзюэ, поэтому ее рост и сила помогали ей передвигать маленьких детей, как фишки в настольной игре. — А когда она вырастет, то станет твоей проблемой. Надеюсь, ты сможешь мягко спустить ее на землю, — сказала Гао Чанъин с усмешкой. Щеки Цзян Чэна запылали. — Твои предположения — абсурд. — Ты видел себя, Цзунчжу? Ты все еще довольно красивый мужчина, — она захлопнула веер и подошла ближе, явно собираясь ударить его по руке, но Цзян Чэн отразил удар ножнами своего меча. — Держи это подальше от моего ханьфу, иначе будешь платить за ущерб. — Я лишь однажды испортила твое любимое ханьфу, и теперь твоим упрекам нет конца, — вздохнула она, но сменила свой веер с лезвиями на обычный, который не отрежет ему рукав, если заденет его. — Мне нравилась эта одежда, и она была дорогой. — О, воздушные змеи поднимаются! — сделав вид, что не слышит его, Гао Чанъин направилась к своей жене. А Цзян Чэн обратил внимание на мириады воздушных змеев, поднимавшихся в небо. Многие из них были украшены цветами лотоса, но были и драконы, журавли, бабочки, рыбы и даже лягушки. И для большей части последних вдохновением явно стали лягушки на его мече. Особенно та, что была на навершии. Когда Цзинь Лин был маленьким, он очень любил ее и прослеживал своими маленькими детскими пальчиками каждую щель резьбы, прежде чем неизбежно попытаться ее съесть. Цзян Чэн думал пригласить сегодня Цзинь Лина, но было лучше, чтобы тот отпраздновал со своим орденом. Его племянника должны видеть выполняющим свои обязанности без торчащего рядом Цзян Чэна, поэтому они пришли к совместному решению, что некоторая дистанция между ними будет полезна. Но как же это раздражало. Цзинь Лин, учившийся в Облачных Глубинах, проводил больше времени с Вэй Усянем, и Цзян Чэн не желавший вмешиваться в эти зарождающиеся отношения, держался подальше. Каковы бы ни были его собственные чувства к Вэй Усяню, Цзинь Лину нужны были союзники, и сейчас наличие Старейшины Илина было преимуществом для него, как молодого главы ордена. Ведомый наивной идеей примирения, Цзинь Лин не раз пытался заставить Цзян Чэна прийти в Башню Кои, когда там был Вэй Усянь, но тот всегда отказывался. Чтобы Цзян Чэн мог избегать его, шпионская сеть всегда держала его в курсе того, где находится Вэй Усянь. За пять лет Цзян Чэн не провел с Цзинь Лином ни одного фестиваля. — Тебе нужно выпить, — рядом с ним появился Цзян Шоухай и протянул кувшин с вином из хризантем. Цзян Чэн принял его и сделал большой глоток в надежде утопить мрачное чувство, возникающее всякий раз, когда Вэй Усянь омрачал его мысли. — Я тут подумал… — О, нет. — Это хорошая мысль, — рассмеялся Цзян Шоухай. — Слушай, ты всегда считаешь урожай и людей, а когда-нибудь считал воздушных змеев? Цзян Чэн посмотрел на него в замешательстве, и Цзян Шоухай помахал своим кувшином в сторону воздушных змеев, заполнявших небо: — Во время первого после войны фестиваля в небе было всего шесть воздушных змеев. А теперь посмотри, сколько их, ты когда-нибудь считал? Цзян Чэн взглянул на воздушных змеев и сделал еще один глоток вина. Не только дети из ордена запускали своих воздушных змеев, жители Города Лотоса тоже пришли. — Они слишком близко друг к другу, им нужно больше пространства, — заметил он. — Они слишком близко, потому что их так много, а холм недостаточно велик, — раздраженно ответил Цзян Шоухай. Цзян Чэн ухмыльнулся в свой кувшин. — И каков твой вклад? — спросил он. — Ну, в этом году украшением занималась моя младшая, так что… ну, по крайней мере, он бросается в глаза, — вздохнул Цзян Шоухай, указывая на гротескно яркого желтого воздушного змея. Цзян Чэн прищурился, разглядывая узор и пытаясь понять, на что он смотрит. Младший ребенок Цзян Шоухая был… ну, она была странной. В том смысле, что все маленькие дети странные, но в ней было словно шестеро детей. Однажды Цзян Чэн наткнулся на нее в грязи, пока она пыталась научить нескольких лягушек философии самосовершенствования, создав более или менее свою собственную версию Пути. Она включала в себя поедание целых перцев чили, покрытых медом, какую-то теорию о том, что у уток в глотках целые вселенные, а секрет формирования ядра — в крике. Последний вывод она, похоже, сделала, наблюдая за Цзян Чэном. Тогда он забрал перец чили, прежде чем она убила одну из лягушек или прожгла дыру в собственном желудке, и на этом оставил ее в покое. В другой раз она заявила, что она гусеница, и ползала на животе туда-сюда по коридору так долго, что стерла подбородок до крови и испортила одежду. Когда Цзян Чэн чуть не наступил на нее и спросил, зачем она это делает, она ответила, что пытается сделать «ленивый шелк», чтобы преподнести его козьему богу, живущему под пирсом. И если у нее получится, он даст ей рога великой силы. Он решил больше не вмешиваться. — По всей видимости, ей приснилась лошадь-обезьяна, — сказал Цзян Шоухай. — Уверен в этом, — сказал Цзян Чэн. — Она хочет работать в конюшне. За навоз. — Если она разнесет его по всему ордену, чистить это будешь ты. Цзян Шоухай в ответ запыхтел и допил остатки вина из кувшина. Цзян Чэн усмехнулся, оглядывая собравшихся людей. Он заметил Бай Рэнци, пьющую из своего кувшина и разговаривающую с Орхидеями и обнимающую за шею Хоу Миньюэ. Рядом бок о бок стояли его библиотекари, наблюдающие, но не участвующие, хоть им явно хотелось. Но что-то позади них привлекло его внимание. Там, на краю толпы, сам по себе стоял маленький мальчик и, сжимая воздушного змея, с выражением грустной зависти наблюдал, как другие дети запускают своих воздушных змеев вместе со своими родителями. Цзян Чэн моргнул и внезапно увидел на его месте другого ребенка. Маленького и истощенного, съежившегося и сжимающего рваную сумку, в которой вместо воздушного змея хранились все его мирские пожитки. В груди заныло, и Цзян Чэн на мгновение зажмурился. А когда снова открыл глаза, мальчик был тем же, что и прежде. — Я думал, что все распределены попарно, — сказал он Цзян Шоухаю, который проследил за его взглядом. — Где его шисюн? — Не знаю, я выбирал тех, от кого ожидал, что они выполнят свой долг. — Завтра я хочу узнать имя этого ученика, — сказал Цзян Чэн, передавая кувшин и направляясь к мальчику. — А-Ту, где твой шисюн? — Я не знаю, — ответил А-Ту, его губы задрожали. — Он сказал, что встретит меня здесь, но я его не видел. Он… он обещал, что поможет мне закончить моего воздушного змея. Ярость пронзила Цзян Чэна, ослепив его на мгновение, и Цзыдянь вспыхнул вокруг руки. Пусть у Ланей будут свои два Нефрита, а у Юньмэн Цзян будут два Героя. Ядро закружилось, ци взлетела к его руке, и резко вернулась назад, как тетива, заставив Цзян Чэна вернуться в настоящее, в котором маленький ребенок без родителей смотрел на него с тревогой. Он сглотнул и положил руку на бедро. — Он должен был сдержать свое слово, он опозорил свой титул шисюна. Я поговорю с ним. — Поговорите? — Мн. А-Ту сглотнул и посмотрел на своего воздушного змея. — Но тогда он больше не захочет со мной разговаривать. Кто тогда будет чинить моего воздушного змея? — Твой змей не сломан, он просто не закончен, — сказал Цзян Чэн, уже приседая рядом с ним. — Я тебе помогу. — Вы сделаете это? Но, шифу, вы — Цзунчжу, а я всего лишь… Цзян Чэн нахмурился, глядя на него: — «Всего лишь» что? Ты один из моих подопечных, ты называешь меня шифу, так почему бы мне тебе не помочь? А-Ту не нашелся, что ответить, поэтому просто протянул своего воздушного змея. Вместе они натянули его, и Цзян Чэн помог ему запустить его в воздух. Змей быстро поднялся, присоединившись к остальным, а А-Ту побежал к другим детям, и воздушный змей потянулся за ним. Цзян Чэн проводил его взглядом и вернулся к Цзян Шоухаю, молча протянувшему ему кувшин с вином. Цзян Чэн вернул его обратно и вытер рот, скривившись, словно вино прокисло в его желудке. — С тобой все в порядке? — Да. Просто дай мне имя этого ученика. Он будут работать как минимум в течение следующего года. — Хорошо, — мрачно сказал Цзян Шоухай, и они чокнулись кувшинами.