For What, For All But Myself

Учеником оказался мальчик по имени Ма Цзяньцзюнь. Он был долговязым, с непропорционально большими руками и ногами, до которых его тело могло бы дорасти, но ему было уже шестнадцать, так что Цзян Чан сомневался, что у него получится. Войдя в Зал Мечей, где Цзян Чэн сидел на своем Лотосовом Троне, Ма Цзяньцзюнь упал на колени, напуганный так, как и должен был быть. — Цзунчжу, — сказал он, сгибаясь в поклоне. — Ма Цзяньцзюнь, я думал о тебе лучше, чем ты есть, — холодно ответил Цзян Чэн. Мальчик задрожал. — Я… — Я дам тебе один шанс объяснить мне, почему ты нарушил обещание своему шиди, всего один. Так что воспользуйся им правильно. Ма Цзяньцзюнь сглотнул и перевел взгляд с Цзян Чэна на Цзян Шоухая, который безмятежно ему улыбнулся. Сейчас он не мог помочь. Иногда он смягчал резкие слова Цзян Чэна, но знал, что когда речь заходила о шиди, лучше даже не пытаться. — Этот ученик извиняется за свой провал, — начал Ма Цзяньцзюнь. — Другие адепты пригласили меня присоединиться к ним, и я потерял счет времени. К тому времени, как я понял, что натворил, было уже слишком поздно, и у меня не хватило смелости пойти и встретиться с А-Ту. — Ты действительно забыл? Или решил, что твои дела важнее, чем выполнение обещания, данного твоему шиди? — спросил Цзян Чэн, изо всех сил стараясь не потерять контроль. Этот парень не был очередным одноразовым шисюном, а А-Ту не был Цзян Чэном. Много лет назад он бы уже перешел на крик. — Я… я не знаю, Цзунчжу. — Ты думаешь, быть адептом — это весело и почетно? У ордена есть обязанности перед тобой, а у тебя перед ним — нет? — Нет, Цзунчжу! Я знаю, что у меня есть долг перед орденом — перед моими шиди и шимей! Я… я поддался своим эгоистичным побуждениям, и мне очень стыдно за себя, — Ма Цзяньцзюнь снова низко поклонился. — Этот ученик заслуживает любого наказания, которое вы выберете. Но я хотел бы попросить разрешения извиниться перед А-Ту, он должен знать, что я сожалею, и что заглажу свою вину, если он мне позволит. Цзян Чэн долго разглядывал его, сомневаясь в искренности его слов. Это был не первый раз, когда адепт пытался выпутаться из неприятностей, говоря слова, которые, как он думал, Цзян Чэн хотел бы услышать. Ни для кого не было секретом, что он сам когда-то был шиди и имел печально известного шисюна. Даже двадцать лет спустя это было бесконечным источником сплетен, и более бесстыжие ученики пытались использовать это в своих интересах. Цзян Чэн взглянул на Цзян Шоухая, и тот одобрительно кивнул. Он верил, что адепт имел в виду именно то, что сказал, и Цзян Чэн доверился его суждению, ибо оно совпало с его собственным. До сих пор Ма Цзяньцзюнь был надежным, поэтому Цзян Чэн был готов признать, что это действительно была ошибка в суждении, и она не повторится, если урок будет хорошо усвоен. — Ты извинишься перед своим шиди, и будешь работать на конюшне до конца года. Ты используешь это время, чтобы поразмыслить над своими действиями. Вспомнить, что, присоединившись к этому ордену, ты стал частью целого, большего, чем ты сам, и несешь ответственность за людей так же, как они несут ответственность за тебя. Вспомни историю нашего ордена — в жилах ее членов больше не течет драгоценная кровь Цзян. Мы — орден, построенный на выборе защищать и заботиться друг о друге, отстаивать справедливость и праведность, и это то, что связывает нас всех вместе. Ты и Ā-Ту связаны вместе под моим руководством и именем, как и все, кто пришел в этот орден. — Это очень легко, — сказал Цзян Шоухай, когда Цзян Чэн сделал паузу, — легко отвлечься и захотеть провести время со своими сверстниками, особенно в праздничные дни, но я попросил тебя присмотреть за А-Ту, потому что думал, что ты понимаешь, что ему нужна дополнительная забота. Он подкидыш, у него нет родителей, которые помогали бы ему делать и запускать воздушных змеев, но он заслуживает того, чтобы его шисюны и шицзе присматривали за ним. В этот раз Цзунчжу самолично позаботился об А-Ту, но это должен был сделать ты. — Мне правда жаль, — Ма Цзяньцзюнь был готов расплакаться. Такой юный… Цзян Чэн почувствовал себя старым, и в животе начала нарастать боль. — Сожаление после случившегося не имеет большого значения, — сказал Цзян Чэн. — Это не отменяет того, что ты сделал. — Это дело А-Ту — решать, прощать тебя или нет, — добавил Цзян Шоухай, поправляя рукава. — Я извинюсь сейчас же! — Тогда иди, — махнул Цзян Чэн, наблюдая за тем, как ребенок отступил так быстро, что упал навзничь через дверной проем и уполз на коленях. — Какой достойный ученик, — фыркнул он, и один из его Змей, вероятно, Цинфэн, тихонько хихикнул. — Ну, его просто напугали до чертиков, а потом опозорили до глубины души. Думаю, мы можем простить ему небольшую слабость в коленях, — Цзян Шоухай нахмурился и протянул руку Цзян Чэну. — Кажется, меня обманули с этой тканью, смотри, он уже начинает выглядеть изношенным, а цвет выцветшим. Цзян Чэн потянул предложенный рукав, ощущая качество ткани между пальцами. — Хочу ли я вообще угадывать, сколько ты за это заплатил? — Но посмотри на вышивку, она прекрасна! — вздохнул Цзян Шоухай. — Зачем делать такую красивую вышивку на таком несовершенном материале? — Тот, кто это сделал, мог иметь одного талантливого вышивальщика и посредственных ткачей, — сказал Цзян Чэн, вставая со своего трона и потягиваясь. Его лично больше интересовало плетение самого материала, чем вышивка на нем. Но он вырос, наблюдая за тем, как вышивают его мать и цзе-цзе, поэтому знал, какие усилия требуются, чтобы сделать вышивку по-настоящему красивой. Цзян Чэн потер ноющую поясницу, инстинктивно тревожа ядро, чтобы направить туда немного ци для облегчения самочувствия, и почувствовал, как та резко возвращается обратно в ядро. Он замер и полностью сосредоточился на ядре, прислушиваясь к тому, как то вращается и горит внутри него. Как это было всегда, как это было всегда с тех пор… Все было нормально. Цзян Чэн снова потянул энергию из ядра, и на этот раз ци вышла, пусть и неохотно, распространившись по пояснице и успокоив странную боль. — Цзунчжу? Цзян Ваньинь? Цзян Чэн сморгнул и оглянулся на Цзян Шоухая. Тот смотрел на него, приподняв бровь, и неуверенно поджав накрашенные губы. — Что? — тупо спросил Цзян Чэн. — Я сказал, что нам, вероятно, следует обсудить предстоящий Совет по совершенствованию. Даже если до него еще несколько месяцев, нам все еще нужно многое организовать для его проведения. — Хорошо, мы получили подтверждение от всех участников? — Да, даже небольшие ордена согласились приехать. Мэйшань Юй отправит делегацию. Ну, это было интересно. Обычно его прабабка не утруждала себя отправкой даже одного адепта, всегда имея свои собственные способы быть вовлеченной или не-вовлеченной в дипломатию ордена. Однако этот совет — первый, организованный ее собственной кровью в качестве Сянду . Отлично. — Вы с Фэнван отправили кого-нибудь проверить учителей школы «Рук Юньмэна»? — спросил Цзян Чэн по пути в кабинет. — Больше месяца назад мы попросили всех снова отметиться и начали более тщательный поиск тех, кого мы не можем найти. К новому собранию Улья будет больше информации. — Хорошо. Я сообщил Цзинь Лину, что на праздновании его дня рождения будет присутствовать большая группа. Ты поработаешь со Змеями, чтобы сузить этот список? Половина ордена хочет пойти, но я не могу позволить пойти им всем. — Да, Цзунчжу. …Позже, сидя за столом и готовясь к очередному дню переписки, Цзян Чэн взял письмо на прочной, красивой бумаге, каллиграфия на котором была настолько совершенна, что была отдельным произведением искусства. Видимо, уединение не нанесло никакого вреда прекрасному почерку Лань Сичэня. Лань-Цзунчжу только недавно вышел из уединения и начал возвращаться к своим обязанностям. Было приятно видеть, что суровый почерк Лань Цижэня был заменен более мягким. Не то чтобы Цзян Чэн возражал против Лань Цижэня, ибо все еще очень любил своего бывшего учителя, а его собственные чувства к Лань Сичэню были немного сложными. Но перемены означали, что все восстанавливается после беспорядка, устроенного Цзинь Гуанъяо. Возвращение Лань Сичэня означало, что все движется вперед. Он предпочитал Лань Цижэня или Лань Сичэня Лань Ванцзи в любой день года, но Лань Цижэнь имел привычку добавлять подробности о том, в какие неприятности попал Вэй Усянь теперь, когда тот живет в Облачных Глубинах. Они всегда были неожиданными, оказываясь в середине письма, поэтому Цзян Чэн никогда не знал, когда увидит это имя, почувствовав, будто кто-то схватил его сердце и сжал. В конце концов, он смог принять, что Вэй Усяню безразлично прошлое и у него есть новая семья, но напоминание об этом все равно причиняло ему боль. Лань Сичэнь не жаловался на Вэй Усяня, но время, проведенное в уединении, похоже, испортило его способность разделять в письмах формальное и личное. Так что Цзян Чэн открыл письмо с усталым вздохом, ибо уже увидел, что первая часть была, по-видимому, подробным описанием прогулки, которую недавно совершил глава другого ордена. На трех страницах. День обещал быть долгим.

***

Пристань Лотоса никогда не была тихой, даже в самую глубокую ночь. На самом деле, некоторые звуки в это время казались даже громче, но их было немного, так как большинство людей спали. Большинство людей. Цзян Чэн же бодрствовал и сидел на Лотосовом троне, принимая участие в заседании своего Улья. Слева от него сидели лидеры трех его элитных команд: Хоу Миньюэ из Орхидей, Ма Цзюнь из Панд и Ван Фучжи из Цапель. Справа от него сидели глава Цветков Сливы, Чжао Юаньжэнь, от которого, как всегда, исходил сильный запах паленых волос; его глава шпионов — «Королева пчел» — Гао Чанъин и советник по темному пути Си Кан. У Гао Чанъин была с собой стопка бумаг. — Начнем, — сказал Цзян Шоухай, улыбаясь всем присутствующим. — Фэнван. Гао Чанъин взяла свои бумаги и встала. — Прежде чем мы перейдем к основной теме, расскажу о событиях, произошедших с момента нашего прошлого сбора. Никто не планирует убивать тебя в этом месяце, Цзунчжу, так что это хороший знак. Хотя довольно многие надеются, что ты смертельно заболеешь, так что нам нужно будет следить за этим. Есть необычно напряженные разговоры, но это может быть связано с твоим назначением на должность Верховного Заклинателя, так как с тех пор они стали намного интенсивнее. В основном это рассуждения о том, что ты перегибаешь палку. — Все то же самое, — заметил Цзян Чэн, закатив глаза. Он уже не мог обижаться на такие вещи. — А как насчет Не Хуайсана? — Милый маленький Незнайка держится особняком, как и после падения Цзинь Гуанъяо, — ответила Гао Чанъин. — Я думаю, он все еще ищет способы противодействовать практикам своего ордена, убивающим отклонениями ци. — Хорошо, — сказал Цзян Чэн. Он не так много знал о методах ордена Не (считал, что проявить уважение к наследию Не Минцзюэ — не совать нос в то, что не затрагивало его собственное), но знал, что сабля создана для нестабильного совершенствования. Если это будет держать Не Хуайсана занятым до конца вечности, он будет рад оставить его в покое. Но если тот только начнет проявлять интерес за пределами своего ордена, Цзян Чэн будет готов. Он даже не попытался обуздать Гао Чанъин, когда та дала волю своей уязвленной гордости за то, что упустила его предыдущую интригу. И не сделал это только потому, чтобы теперь она следила за Не Хуайсаном, как тигр следит за оленем. — В Ордене Цзинь все спокойно, Цзинь Лин, похоже, хорошо справляется с тем, чтобы держать старейшин в узде. Старейшины Цзымо, Ичэнь и Цзюньдэ остаются с Цзинь Лином, как и с самого начала, а старейшины Хаоян и Хаоюй, похоже, смирились с ситуацией. Думаю, мы можем с уверенностью сказать, что они больше не представляют угрозы. Что касается Гусу Лань, то они возвращаются к тому, что было, вытащив Лань Сиченя из уединения и вернув его к обязанностям главы Ордена. Лань Цижэнь, похоже, заслуженно отдыхает. Цзян Чэн кивнул. — Как ты думаешь, Лань Сичэнь больше не вернется в уединение? — Мои пчелы в Гусу Лань говорят, что да, он, похоже, полон решимости оставаться в мире, а не вдали от него. — Хорошо, я не хочу, чтобы он снова исчез, когда придет время Совета. Мне надоело, что больше некому удерживать мелкие ордена от проблем. Гао Чанъин улыбнулась, ее глаза заблестели от радости, стоило только перевернуть страницу. — Нам удалось выяснить, где Яо-Цзунчжу прячет залежи соли, которые он добывает, так что будет интересно обсудить это на Совете. — Наконец-то больше не придется за это переплачивать, — заметил Цзян Чэн, покачав головой. — Что-нибудь еще, прежде чем мы перейдем к плохим новостям? — Ничего важного. Перевод: ничего, о чем он хотел бы знать прямо сейчас. Цзян Чэн вздохнул и принял это, доверяя Гао Чанъин: та расскажет ему все, как только это станет актуальным. Его спина немного ныла, и он поерзал на троне. — Теперь к более важному вопросу: в Ланьюэ ты просил меня проследить за четырьмя не отчитавшимися учителями «Рук Юньмэна». Дун Маочунь, Ли Мяоинь, Конг Фушань и Сань Гаоян. — М-м-м, они обычно довольно надежны, но они все еще не отметились, — сказал Цзян Чэн. — Вы нашли их? — Я заставила своих пчел отследить их последние перемещения и попытаться их догнать, — губы Гао Чанъин сжались в тонкую ниточку. — Мы их не нашли, и я начинаю беспокоиться, что и не найдем. Цзян Чэн выпрямился, несмотря на боль в спине, Цзыдянь заискрил на его ладони: — Что? — Мы отследили все в обратном порядке и выяснили, что последний случай исчезновения произошел полтора месяца назад, а первый — почти три. — Почему никто не заметил их отсутствия раньше? — спросил Цзян Чэн. — Они поддерживают связь нечастыми письмами, и от некоторых из них обычно не поступало никаких сообщений более трех месяцев, так что поводов для тревоги не было. Только потому, что на регулярную проверку не явились сразу четверо, возникла обеспокоенность, как от тебя, так и от главы школы, — Гао Чанъин нахмурилась. — Первый случай исчезновения произошел на юго-восточной границе, недалеко от Илина, там исчез Дун Маочунь. Моя пчела там попыталась вернуться по его следам и в конце концов наткнулась на то, что было похоже на его мешочек цянкунь и потерянный в лесу меч. Она попыталась найти след или тело, но, судя по количеству грязи и листьев, под которыми цянкунь был захоронен, прошло слишком много времени. — Значит, у меня есть убитый член ордена? — резко спросил Цзян Чэн, пронзенный волной ярости и беспокойства. — Кто-то увидел человека в одежде Юньмэн Цзян и решил его убить? Они, должно быть, очень смелые. Гао Чанъин кивнула, ее пальцы провели по вееру с лезвиями, заткнутому за пояс: — Действительно, если это так, то очень смело, Цзунчжу. — Нашла ли твоя пчела еще какую-нибудь информацию? Есть ли подозреваемые? Мотив? — К сожалению, вещи были найдены вдали от городов и деревень, поэтому никто ничего не знал. Вероятно, он путешествовал между поселениями, когда на него напали. Цзыдянь вспыхнул на руке Цзян Чэна, пока тот пытался сдержать свое возмущение. — Остальные? — Мы нашли вещи Ли Мяоинь, Конг Фушань и Сань Гаояна, но все они находились в совершенно разных местах Юньмэна. Поэтому единственное, что их объединяет, — это то, что они принадлежали к нашему ордену, обучали языку рук и путешествовали в одиночку. — Все они обучены бою, они заклинатели, — заметил Цзян Шоухай. — Не мог один человек совершить подобное, нужен был бы еще один заклинатель или даже больше, чтобы иметь шанс усмирить их. — Так это произошло случайно или было запланировано? — поинтересовался Цзян Чэн. — Я не уверена. Это не первый раз, когда люди исчезают или их убивают. У нас было много таких случаев в первые годы после войны, когда люди не понимали, что к этому нельзя относиться легкомысленно. — После падения Цзинь Гуанъяо в Ланьлине был всплеск преступности, — сказал Цзян Шоухай. — Да, но уровень преступности снизился почти так же быстро, как и вырос, поэтому общая картина последовательно становится лучше, — сказал Чжао Юаньжэнь. — Это не значит, что в этом мире больше нет преступников или опасных существ, способных убить заклинателей, застав их врасплох. Насколько нам известно сейчас, это случайные инциденты, просто потребовалось время, чтобы новости о них дошли до нас, — подала голос Гао Чанъин. — Четыре учителя? Кажется, это очень специфично, — сказал Цзян Чэн. — Они всегда будут потенциально более уязвимы, потому что путешествуют в одиночку и, естественно, более общительны и доверчивы. Возможно, в том, что именно этих людей потерял орден, ничего зловещего нет. Трагично, но не то, что может поставить под угрозу безопасность ордена. Цзян Чэн пошевелил челюстью, но принял оценку Гао Чанъин. Она была права: они теряли больше людей, чем сейчас, из-за несчастных случаев, неудачных ночных охот, даже пары пьяных драк, но осознание того, что прошло три месяца, прежде чем он узнал об этом, заставляло его чувствовать стыд. — Еще кто-то пропал без вести? — Я собираюсь это проверить. Обычно мы в курсе, если кто-то из наших ранен, но эти четверо, похоже, исчезли между деревнями, так что сообщить нам было некому. Если я найду еще что-то или решу, что это не просто несчастный случай, я сразу же сообщу. Я уже знаю, что команды нефритового уровня проверены, никаких пропавших Панд, Цапель или Орхидей нет. Сейчас мы проверяем отряды и команды низшего ранга и других адептов. А потом я проверю всех бродячих заклинателей, связанных с нашим орденом, хотя это может занять больше времени. Пока я занимаюсь этим, мои пчелы будут искать каждый слух и каждый источник информации. — Хорошо, — Цзян Чэн выпрямился и взглянул на свою правую руку, желая, чтобы Цзыдянь перестал искрить. Ему показалось или искры были не такими яркими, как обычно? Он нахмурился, а затем быстро оглянулся на своих людей, обдумывая очевидный вопрос. — Нужно ли нам отозвать учителей, чтобы обеспечить их безопасность? Гао Чанъин снова постучала веером, и его острый край отразил мягкий свет лампы. — Все остальные отчитались, поэтому мы знаем, что никто больше не пропал. Мы можем послать им предупреждение, чтобы они были осторожны. Если это какая-то банда нищих, они, по крайней мере, будут бдительными. — Тогда мы подождем, пока все не вернутся на Новый год и, если необходимо, оставим их дома. Если эти подонки думают, что могут навредить членам Юньмэн Цзян, то поймут, что меня нельзя задевать. — Есть! — согласился его совет, обмениваясь свирепыми взглядами. Все были готовы отдать свои жизни за свой орден, следуя примеру Цзян Чэна. Он решительно поднял подбородок, глядя на Гао Чанъин. — Держи меня в курсе событий, и если ты поймешь, что это больше, чем случайность… — Я скажу тебе сразу, — сказала Гао Чанъин. — Хорошо. Что еще? Гао Чанъин поджала губы и глубоко вздохнула. — Мы получили информацию о том, что на месте старого культа Шэнъюань происходят какие-то странные вещи. Голова Цзян Чэна закружилась. Прошло уже больше десятилетия с тех пор, как он слышал это название. — Это не они, — категорически заявил он. — Мы их уничтожили, я видел, как они сгорели дотла. — Мы никогда не были полностью уверены, что поймали всех членов, — сказала Гао Чанъин с ноткой раздражения в голосе. — Если хотя бы один или двое выжили после нашей чистки, то за последние двенадцать лет они могли набрать новых членов и снова вернуться к своим планам. Она взглянула на Си Кана, тот моргнул оставшимся глазом и потер пустую глазницу. — Си Кан, ты сказал, что мы нашли их всех, — сказал Цзян Чэн, обращая свой гнев на бывшего темного заклинателя, но тот не отступил, лишь вздохнул с изнеможением. — Я сказал, что вы нашли всех, о ком я знал. Но тогда я предупреждал, что, вероятно, есть и другие, о которых я не знаю. Я не часто замечал своих соратников, так как делал все возможное, чтобы просто прекратить свое существование, не совершая при этом самоубийства. Я был плохим последователем их принципов, у меня никогда не было фанатизма, требуемого лидерами. — Мы полагались не только на тебя в плане информации, — сказал Чжао Юаньжэнь. — Мы допрашивали других и отправили пчел на поиски остальных. — Он вскочил и протянул руки Цзян Чэну. — Сянду, я уверен, что мы раскрыли их всех. — Даже если бы мы не нашли их всех, — произнес Цзян Шоухай, — прошло двенадцать лет, наверняка они бы снова показали свои лица до сих пор? Они хотели увидеть конец света как можно быстрее, не заботясь о том, как это произойдет. Ждать десятилетие было бы выше их сил. — Я бы согласилась, но слухи были тревожными. Описания людей в черных одеждах, проводящих странные ритуалы на старом месте. Прошло время с тех пор, как мы посылали кого-либо проверить это место. Культ в конечном итоге убил двадцать заклинателей, прежде чем мы их поймали. — С какой целью? — спросил Ван Фучжи. — Заклинателей нельзя вернуть в виде призраков, а когда они умирают, их тела не намного полезнее тел обычных людей. — Они собирались использовать энергию сильных заклинателей для своей работы, которая, как они думали, положит конец миру, — сказал Чжао Юаньжэнь, закатив глаза и потянув то, что осталось сегодня от его бородки. Внешне он часто напоминал Цзян Чэну молодого Лань Цижэня, с той оговоркой, что Чжао Юаньжэнь был абсолютно безумным. Количество раз, когда он с радостью поджигал свою собственную бороду — свою гордость и радость! — просто чтобы развлечься, тревожило. Однажды Цзян Чэн задумался, что если Вэй Усянь и Лань Цижэнь каким-то образом заведут ребенка, то это будет Чжао Юаньжэнь. Ему пришлось несколько раз сильно врезать себе по лицу, чтобы выбить эту ужасающую мысль из головы. — Конечно, их старания не увенчались бы успехом, но они убивали людей, поэтому нам пришлось положить этому конец, — тем временем, заключил Чжао Юаньжэнь. — Я помню, что слышал что-то о культе, называющем себя «Шэнъюань», но не знал, что они стоят за убийствами, — сказал Ван Фучжи, широко раскрыв глаза. — Ты был молод, — ответил Цзян Шоухай с авторитетом самого старшего человека в комнате в свои сорок девять лет. — Нам пришлось это замолчать, чтобы другие не пытались сделать то же самое, и на случай, если мы приобретем каких-нибудь маленьких демонов. Он бросил улыбку Си Кану, и тот кивнул в ответ, но уже без улыбки. Казалось, как бы усердно Си Кан ни лелеял ядро, которое Цзян Чэн заставил его развить, его никогда не было достаточно, чтобы справиться с хронической болью и усталостью в теле по сравнению с результатами, что он получал с помощью темного пути. — Я хотел бы снова увидеть их старое место, — громко сказала Гао Чанъин. — Это недалеко от того места, где Дун Маочуна видели живым в последний раз. — Ты думаешь, они настолько глупы, чтобы начать все снова в том же месте, что и раньше? — спросил Цзян Чэн. — Нет, но я все равно хотела бы проверить, просто чтобы убедиться, что никакие темные заклинатели не обучаются там и ничего не замышляют. Я не ожидаю найти что-то стоящее, но все же. — Хорошо, я пойду с тобой, — сказал Цзян Чэн. — Нет необходимости. — Я спрашивал твое мнение по этому поводу? — резко спросил Цзян Чэн, и Гао Чанъин замолчала, склонив голову. — Ну, если это темные заклинатели, то, возможно, они поссорятся с Вэй Усянем, и тот поставит своих маленьких последователей на место, — усмехнулся Ван Фучжи, и тут же получил по руке от Хоу Миньюэ. Цзян Чэн закатил глаза и мрачно сказал: — Если история нас чему-то и научила, так это тому, что никогда не следует полагаться на Вэй Усяня в том, что он сделает что-то полезное, если это выгодно кому-то, кроме него самого. Есть ли что-то еще? — Ничего примечательного. Все остальное будет в моем отчете. Удовлетворенный, Цзян Чэн закрыл совещание и поднялся на ноги. Гао Чанъин вышла вместе с ним. — И последнее, — тихо сказала она. — Кажется, Вэй Усянь и Вэнь Нин оба будут на праздновании дня рождения А-Лина. Цзян Чэн хмыкнул, не удивившись, но чувствуя усталость, из-за которой ему хотелось остаться в постели, а не идти чествовать своего племянника. — Я, конечно, собираюсь с А-Цзе, она будет очень рада увидеть его в своей стихии, но если ты хочешь, чтобы я проследила, чтобы ни один из них не приближался к тебе, дай мне знать, — она достала веер, раскрыла его и помахала им перед лицом, в точности подражая Не Хуайсану. — Я с ними справлюсь, — прорычал Цзян Чэн. — Мне не нужно, чтобы со мной обращались, как с ребенком. — Я знаю, но то, что ты можешь, не значит, что ты должен. Если ты предпочитаешь не иметь с ними дела, это вполне приемлемо. Ты будешь там ради Цзинь Лина, а не какого-то заблудшего шисюна или непочтительного осла… — Осторожнее, Гао Чанъин, — сказал Цзян Чэн, хотя его губы дернулись в намеке на улыбку. — Ты все равно должна проявить уважение к нашему бывшему Сянду, праведному Ханьгуан-цзюню. Или нас всех будет ждать взбучка или еще что похуже — его любимое заклинание молчания. Гао Чанъин ахнула и спряталась за веер: — О нет, я бы никогда этого не сделала! Цзян Чэн закатил глаза, Гао Чанъин ухмыльнулась в ответ и захлопнула веер. — Ты будешь петь для А-Лина? — спросил Цзян Чэн. — Возможно, — вздохнула она, — он написал, что хочет, чтобы я спела «Милосердие» и «Расплату». Как их автор, что ты думаешь? Цзян Чэн покраснел. — Сколько раз говорить, что я не писал «Милосердие»? Зачем мне вообще… — Цзунчжу, я твой глава шпионов, а ты — самый очевидный пользователь Коробки на Пристани Лотоса. Прошу, не оскорбляй меня, — устало сказала Гао Чанъин. — … «Милосердие» можешь спеть, но не «Расплату». Это неуместно. — Потому что это военная песня? — Нет, потому что это военная песня об убийстве Вэней, а их там будет двое. — Ах да, Лань Сычжуй, подопечный Лань Ванцзи… Полагаю, и Вэй Усяня тоже, раз уж они женаты, — она с любопытством посмотрела на него. — Это делает его твоим шиджи? Желудок Цзян Чэна странно дрогнул, словно он целиком съел живую рыбу, а щеки покраснели. — Нет. Мне был бы нужен шисюн, но, как было им сказано, у меня ничего подобного нет, — холодно сказал он. Гао Чанъин низко склонила голову. — Конечно. Тогда используем стандартный план защиты, а не усиленную охрану, которой мы обеспечиваем Цзинь Лина. — Очевидно, — сказал Цзян Чэн. Почувствовал острую боль и остановился, схватившись за перила и поморщившись. — Цзян Ваньинь? — Гао Чанъин потянулась к нему, а Змеи подошли ближе. — Я в порядке, — Цзян Чэн отмахнулся от них, заставляя себя выпрямиться. — Это просто судорога. — Судорога? — Гао Чанъин недоверчиво приподняла бровь. — Такое случается, — коротко сказал Цзян Чэн. — Сегодня я торопился с тренировкой, и не еще успел как следует остыть. Говоря это, он потянулся к ядру, чтобы направить ци в болезненное место, но почувствовал, как то резко отдернулось. Он нахмурился и отпустил Гао Чанъин и своих Змей. Поспешно добрался до своей комнаты и, сев на кровать, устроился в позе лотоса. За сегодняшний день такое происходило уже дважды. Что же, черт возьми, с ядром сейчас не так? Цзян Чэн закрыл глаза и начал очень медленно дышать, визуализируя ци вокруг себя мягким голубым светом, наполняющим его рот, горло и живот. Он потянул ци из воды под домом, чтобы помочь себе погрузиться в медитативное состояние. Медитировать рядом с водой всегда было легче, поэтому он любил сидеть у главного водопада в Облачных Глубинах, медитируя там. Он сосредоточился на ядре. Выжженное, проклятое, любимое, вынужденное, ненавистное, такое необходимое золотое ядро. С тех пор, как узнал правду о его происхождении, он чувствовал себя одержимым, нося в себе нечто, что ему не принадлежало. По крайней мере, он наконец понял, почему чувствовал себя так странно, проснувшись с этим внутри. Почему все взаимодействие с ядром было словно слегка искажено, что заставляло снова и снова компенсировать диссонанс в ходе сражения. Он думал, что это его вина; что это он не может принять великий дар нового ядра, но нет, это никогда не было настоящей причиной. Это было само ядро, взятое у другого владельца и застрявшее внутри него. Это было похоже на то, как если бы феникс отдал свое сердце цыпленку. Неудивительно, что он не мог полностью его контролировать. Но он пытался. Он пытался, и пытался, и пытался, медитируя до тех пор, пока глаза не начинали кровоточить. А потом Бай-дайфу сказала ему вместо медитации тренироваться, ибо медитация не его сильная сторона. Поэтому он тренировался, повторяя стойки Ордена Цзян, снова и снова, пытаясь оценить разрыв между ним и ядром, опасаясь, что оно было неправильно установлено, хотя был уверен, что это не так. Ведь Вэй Усянь обещал… Ядро дрогнуло, дыхание перехватило, и ему пришлось открыть глаза, замерев. Вот почему он медитировал только при необходимости. Несмотря на все его усилия жить праведной жизнью, несмотря на то, что отец назвал его меч в честь Трех Ядов, чтобы он мог прожить свою жизнь, побеждая их, Цзян Чэн был не в состоянии успокоить свой ум, просто сидя на заднице. Он не мог вынести сидения и размышлений; даже попытка следовать Трактату о сидении и забвении означала борьбу за то, чтобы понять, как следовать шагам Байюньцзы, изложенным в его текстах. Он ненавидел сидеть, если не мог работать, и не мог ничего забыть. Или, по крайней мере, не мог забыть то, что его отравляло. Он взглянул на Цзыдянь: на змею на запястье и кольцо на пальце. Его мать носила его с такой яростной гордостью и, когда пришло его время, ему пришлось придумать способ помешать бабушке отобрать его ибо только истинные заклинатели Юй могли использовать Цзыдянь, а Цзян Чэн был Цзяном по фамилии и ответственности. Однако Цзыдянь сам выбрал его, бросив вызов попыткам его бабушки вернуть его. Интересно, какова была бы его жизнь в качестве Юй Чэна? Иногда, в те редкие моменты, когда он следовал полету фантазии, он задавался вопросом, не было бы лучше для всех, если бы его отправили в Мэйшань, чтобы он стал Юй, а Вэй Усянь остался бы в Пристани Лотоса, чтобы стать Цзян Усянем. Конечно, его мать задушила бы Вэй Усяня в его постели, прежде чем позволить этому случиться, но все же он задавался вопросом, не было бы это лучшим выходом. Цзян Чэн заставил Цзыдянь искриться, от щупальцев разрядов его рука начала покалывать и немного онемела. Потребовалось много практики, чтобы понять, как использовать первоклассное оружие, не разрывая свои меридианы. Цзыдянь был жадным оружием, он пожирал и выпускал любую энергию, которую мог захватить, поэтому было легко переусердствовать, позволив ему истощить тело или, что еще хуже, разорвать меридианы, исцелявшиеся очень медленно. Цзинь Лин узнал это на собственном горьком опыте, когда пытался похвастаться перед Цзян Чэном в свои двенадцать. Ему повезло, что после этого у него все еще была рабочая рука. Цзян Чэн зевнул и прикрыл рот рукавом, внезапно осознав, насколько он устал. Он встал, переоделся в пижаму и устроил голову на подушке, прокручивая в мыслях недавние новости. Четверо пропавших без вести и, скорее всего, погибших адептов. Дун Маочунь. Ли Миаойин. Конг Фушань. Сань Гаоян. Их лица ясно стояли в памяти Цзян Чэна, все до единого, такие яркие и веселые. Семьи нужно будет уведомить. Но он сделает это после посещения первоначального места культа — на тот случай, если что-то там найдет. В памяти появилось еще одно лицо. Женское, грязное и опухшее из-за сломанной скулы. Женщина смотрела на него с вызовом, пока он закрывал дверь маленького дома, в котором она и ее товарищи прятались. Она не произнесла ни слова ни на допросе, ни под пытками. Она смотрела на него так, словно он был причиной всех мировых бед. Так же, как Ханьгуан-цзюнь. Это сравнение тогда только усилило его гнев, и он был очень доволен, увидев темных заклинателей в намордниках и прикованных цепями внутри их собственного дома. Они паниковали, натягивая свои путы, но эта женщина, которая, похоже, была их лидером, не сводила глаз с Цзян Чэна. И он помнил, как холодно встретил ее взгляд, закрывая дверь и запирая ее, запечатывая их всех внутри. Цзян Чэн столкнулся с множеством темных заклинателей в своей жизни, и считал своим долгом избавить мир от них любыми доступными ему средствами. В конце концов, Вэй Усянь был его шисюном, его адептом, принесшим темный путь в мир, и Цзян Чэн поощрял его во время войны, потому что они в этом нуждались. Так что, в некотором смысле, ответственность за любого, кто следовал по стопам Вэй Усяня, лежала на нем. Любой, кто умер из-за этого, был его ошибкой. Это было правдой: он был причиной того, что темное совершенствование было принесено в мир. Каждая смерть — каждая душа, отвергнутая циклом перерождения — была на нем. Если бы он думал об этом слишком долго, то кричал бы, не останавливаясь. Никогда в жизни он не хотел, чтобы кто-то принес в мир такое зло, и за что? За долг. Цзян Чэн зажмурился и перекатился на бок, свернувшись калачиком под одеялом. Ему нужно было подумать о чем-то, с чем он мог что-то сделать. О пропавших адептах. Ему нужно было найти их, ему нужно было узнать, что с ними случилось. Он ничего не мог сделать с прошлым, но он мог попытаться исправить положение своего народа сейчас. Но даже когда он пытался сосредоточиться на этом, его разум возвращал воспоминания о телах, которые культ Шэнъюань оставил после себя. Замученных и изуродованных, вызвавших еще больше негодования, еще больше горечи из-за несправедливости мира. И было так легко смешать эти воспоминания с воображаемой судьбой его адептов. В полусне он шел по лесу и находил тело за телом, их глаза смотрели на него с осуждением. Он попытался проснуться, но не смог. Он мог только грезить о своих родителях, качающихся над ним. О цзе-цзе с перерезанным горлом, стоящей, как марионетка, перед Вэй Усянем, и смотревшей через его плечо на него, Цзян Чэна, с разочарованием и безразличием. Глаза Вэй Усяня были красными и осуждающими — даже когда его тело падало и падало — почему он падал? Почему он не спас себя? Почему его ядро не спасло его? Цзян Чэн почувствовал, как сердце дрогнуло, и он наконец проснулся, сев в кровати и схватившись за грудь. Боль расцвела в нем, физическая, метафизическая, эмоциональная, и он больше не мог отличить одно от другого. Все, что он знал, это то, что это никогда не кончится, и сегодня ночью он не сможет спать.

***

Гао Чанъин зевнула в полете и устроила руку на пояснице, вернув себе идеальную форму. Она вся была воплощением грации и осанки, но все же Цзян Чэн видел, как она, потеряв свой меч, разбила лицо женщины камнем. Он слегка нахмурился, думая, что никогда еще не встречал женщин, которые на самом деле были бы такими легкими, милыми и нежными, какими их должны видеть мужчины. Ближе всего к этому была А-Цзе, но Цзян Чэн никогда бы не перешел ей дорогу, как и своей матери. — Я ненавижу зимнюю темноту, — вздохнула Гао Чанъин. — Я могла бы терпеть холод, если бы дневной свет длился дольше. Цзян Чэн нахмурился еще сильнее, искренне не соглашаясь с мнением о холоде. — Я слышала, — продолжила она, — что есть места, где солнце не заходит полгода. Представляешь, как это было бы замечательно? — Разве это не означает, что другие полгода должны уйти на то, чтобы всё уравновесить? — спросил Цзян Чэн. — Об этом мы говорить не будем, — вздохнула Гао Чанъин. Цзян Чэн ухмыльнулся, и его меч внезапно ушел вниз. Ему пришлось вернуть устойчивое положение резким рывком, вытянув руки, чтобы удержать равновесие. Широко распахнувшиеся глаза Гао Чанъин и прерывистые вопли его Змей заставили покраснеть от смущения. Он не терял сосредоточенности так с тех пор, как был начинающим заклинателем. Он быстро выпрямился и посмотрел вперед. — Ты… — Все отлично. — Я собиралась спросить, как ты думаешь, когда наступит подходящее время рассказать семьям о пропавших близких? — спросила Гао Чанъин, не теряя ни секунды. Лицо Цзян Чэна вспыхнуло еще сильнее. — Не сейчас! Какой смысл, если они пока не беспокоятся? Мы не знаем наверняка, что случилось. Но правда была в том, что Цзян Чэн боялся рассказывать что-либо семьям. Не только потому, что это были ужасные новости, но и потому, что он был плох в этом. Однажды он сказал матери, что ее сын умер, выпалив это после того, как она спросила, как прошел его день. А дальше все стало только хуже, когда он попытался сделать комплимент покойнику. Поэтому было так заманчиво оставить эти обязанности Цзян Шоухаю, ибо тот был лучше в этом, но не ему адепты приносили клятву, а Цзян Чэн был слишком горд и уважал цепочку ответственности и связи в ней, чтобы уклоняться от работы. И он стал немного лучше в этом. Вроде бы. Цзинь Гуанъяо обладал этими навыками в избытке, и когда Цзинь Лин начал делить свое время между двумя орденами, Цзян Чэн надеялся, что, по крайней мере, это умение ему передастся. Что бы ни говорили люди, что бы ни знал сейчас Цзян Чэн, он не мог притворяться, что Цзинь Гуанъяо был без талантов и навыков, из которых Цзинь Лин мог бы извлечь пользу. По крайней мере, методы Цзинь Гуанъяо защитили бы его от взъерошивших перья старейшин Цзинь. …Это был полет в два с половиной шичена на средней скорости через Юньмэн до леса, где культ устроил свой лагерь, так что когда Цзян Чэн сошел с Саньду и вложил его обратно в ножны, ноги на мгновение задрожали от накатившей волны усталости. Он сильно моргнул, чтобы прочистить голову, и отвел плечи назад, напоминая своему телу, что нужно быть начеку. Лес был слишком тихим. Ни пения птиц или шороха белок на деревьях, да даже сухой лист, падающий на землю, должен был издать какой-то звук. Он взглянул на своих людей, и те кивнули, осознавая ту же тишину. Так же тихо было и в прошлый раз, когда они были здесь. Губы Цзян Чэна скривились. Они проделали все возможные ритуалы, чтобы попытаться очистить эту область от тьмы, просочившейся в почву и деревья, и все же яда все еще осталось достаточно, чтобы нарушить естественный порядок. Проклятый темный путь. — Пошли, — выплюнул он, указывая дорогу. ...Тропа к когда-то стоявшему здесь старому дому все еще была видна, хотя и должна была исчезнуть за десять лет гниения древесины и листьев. Цзян Чэн присел, чтобы посмотреть, есть ли следы, но их не было. Даже отпечатков лап. Осознание того, что тропа нетронута, заставило внутренности Цзян Чэна сжаться, как будто он проглотил живого головастика. Он сглотнул и выпрямился, взглядом проследив неровную тропу к тому месту, где когда-то стоял дом. Во времена деда Цзян Чэна это место было фамильным гнездом небольшой, но уважаемой семьи. К концу «Выстрела в солнце» осталось только двое из семьи. Они попали под влияние харизматичного мастера-алхимика, собиравшего себе преданных последователей, и пока его культ пытался устроить конец света, этот дом стал пристанищем для его членов. Они построили системы защиты, барьеры, средства нападения, маскировку — все это окружало этот скромный домик посреди леса. Теперь от здания и его обитателей осталось только серое пустое пространство, пепел и грязь. Цзян Чэн на мгновение остановился у периметра и уставился в пространство, разумом вернувшись в то время, когда дом еще стоял. Цзян Чэн был тем, кто запечатал внутри закованных в намордники и цепи темных заклинателей. Он вспомнил, как смотрел в глаза той женщине, лидеру, пока дверь не отрезала их друг от друга. Ее молчаливое неповиновение только еще больше разожгло его ярость, укрепило его уверенность в собственной правоте, и он, запечатав дверь, взял факел, чтобы поджечь дом. После этого запах горящей плоти застрял у него в носу на несколько недель , а в голове звенели приглушенные крики боли и страха. Члены культа Шэнъюань убили двадцать человек в качестве жертвоприношений для своих целей, и, несмотря на доводы людей Цзян Чэна, которые их допрашивали, не раскаялись. Спасти удалось только Си Кана, остальных же пришлось убить прежде чем они причинят вред кому-либо еще. Тем не менее, это были самые темные заклинатели, которых он убил за один раз, и хотя были и другие, дольше страдавшие от рук Цзян Чэна, культ был одним из его самых жестоких врагов. Детоубийцы, насильники и мучители, шептавшие о самоубийстве — они заслужили смерть, все до одного. И хотя он старался держать это в секрете, насколько это было возможно, о сожжении культа Шэнъюань ходило достаточно много слухов, чтобы репутация Цзян Чена стала еще более впечатляющей. Он был ужасающим Саньду Шэншоу, убившим своего шисюна за его темное совершенствование и сделает то же самое с любым, кто осмелится пойти по стопам этого шисюна. Ему нужна была его репутация, чтобы держать другие ордена в страхе, так что Цзян Чэн не сделал ничего, чтобы замять эти слухи или опровергнуть. — Мы очистили это место, но оно все еще кажется темным, — сказала Гао Чанъин, держа меч наготове. Цзян Чэн поднял руку и с помощью ци нарисовал сканирующий талисман в воздухе, отправив его на поиски жизни. Отдача ударил Цзян Чэна сильнее, чем он привык, но он предположил, что переусердствовал с силой из-за своего темперамента. Вложил слишком много энергии для такой такой простой работы. — Здесь больше никого нет, — сказала Пинъань. — Разойдитесь веером и посмотрите, может, найдете какие-либо следы недавней активности или Дун Маочуна, — приказал Цзян Чэн и сам пошел вдоль периметра, пиная грязь и взметая пепел в воздух. Цзыдянь затрещал на руке, облизывая меридианы, и он шлепнул его, как заигравшегося щенка. Он смотрел на землю, ища что-нибудь, что могло бы указывать на недавнюю активность, но ничего не было. Неужели у медведя, тигра или волка даже не хватило смелости пройти по этой поверхности? Волосы на его затылке встали дыбом, пусть он и не чувствовал никакой темной энергии в этом районе. Его люди очень усердно очистили территорию после того, как сожгли культ дотла. Души членов культа были изгнаны или уничтожены, и не было тел, которые помогли бы им удержаться вместе после смерти, и все же… Давнее чувство преследования заставило Цзян Чэна крепче сжать Саньду и обернуться через плечо, ища острую ухмылку и высокий пронзительный смех, который больше никогда не прозвучит. Цзян Чэн слегка встряхнулся, твердо напомнив себе, что больше никогда не увидит это лицо. После долгих поисков они собрались и пришли к выводу, что ничего не нашли. — Это место производит такое отвратительное впечатление, — сказала Гао Чанъин, беспокойно глядя на серую землю. — Должна признаться, что я уже не так уверена, что здесь ничего нет. — Тебя пугает тишина, и ты внезапно видишь повсюду призраков? — потребовал ответа Цзян Чэн. — Нет, Сянду, — холодно ответила Гао Чанъин. — Но я доверяю своим инстинктам, и что-то не так. Я думаю, что было бы разумно послать пару Цветов Сливы, чтобы они проверили. — Хорошо, но не позволяй сильно на это отвлекаться. Это не та проблема, сначала я хочу, чтобы пропавшие люди были найдены. Гао Чанъин кивнула. На них опустилась тишина, и они все огляделись, чувствуя, как между ними нарастает беспокойство. Цзян Чэн стиснул зубы и расправил плечи: — Давайте… Какой-то шорох заставил их всех резко обернуться и выхватить мечи. Цзян Чэн встал перед своими людьми, готовясь к атаке. Но тут из ворот вышла женщина, выронив меч, стоило только ей их заметить. — О! Цзян-цзун… я имею в виду Сянду! — она низко поклонилась, и Цзян Чэн вздохнул, вкладывая Санду в ножны. — Ло Цинъян, ты далеко забралась от дома. Ло Цинъян вложила меч в ножны и подошла ближе. Солнце, пробивающееся сквозь листву, освещало ее лицо. — Мы с мужем ехали навестить его семью и остановились в близлежащей гостинице, чтобы переночевать. Хозяин сказал мне, что это место странное, и я решила провести расследование. — Он сказал, что оно стало странным в последнее время? — спросил Цзян Чэн. — Он сказал, что видел в этом районе каких-то странных людей, они приходили в его гостиницу поесть, но никогда не оставались на ночь. Он подумал, что видел, как они направлялись сюда, а это, по-видимому, не то место, куда обычные люди забрели бы, — она оглядела местность, следы давнего пожара, оценила его размер, и перевела взгляд на Цзян Чэна, глядя с тревожным пониманием. Цзян Чэн поднял подбородок, отвечая на ее взгляд. Если бы она могла сложить два и два, он, конечно, не стал бы ее останавливать. — Что именно сказал хозяин гостиницы? — спросила Гао Чанъин. — Не так уж много: он сказал, что люди, которые приходили в его гостиницу, были тихими, не разговаривали друг с другом или с кем-то еще. Если бы они не уходили в этот лес, он не придал бы этому большого значения, — Ло Цинъян сглотнула и встретилась глазами с Цзян Чэном с тем же хладнокровием, которое продемонстрировала, покинув орден Цзинь. — По-видимому, у этого места дурная слава, хотя, похоже, здесь никто не живет. — Мы хорошо его очистили, — сказал Цзян Чэн. — Нет никаких признаков того, что кто-то приходил сюда недавно… Или в последнее десятилетие. Возможно, хозяин гостиницы ошибся в оценке направления своих гостей. Он вряд ли мог много увидеть, будучи под крышей. — Действительно, — признала Ло Цинъян. — Но он был очень уверен в своих словах. — Суеверие может убедить людей в невозможном, — задумчиво произнесла Гао Чанъин, равнодушно пожав плечами. Это прозвучало убедительно, и на этом тема была закрыта. — Не могла бы ты проводить нас в гостиницу? Думаю, мы все очень голодны, — сказал Цзян Чэн, осознавая время и жалобы собственного желудка. Ло Цинъян кивнула и махнула рукой, приглашая следовать за собой. Цзян Чэн пошел с ней в ногу и, пока выжженная поляна не скрылась из виду, они шли молча. Как только она осталась позади, все, казалось, вздохнули с облегчением, включая Ло Цинъян. — Как Цзинь Лин? — спросила она с ласковой улыбкой. — Хорошо. Кажется, он хорошо вжился в свою роль Цзунчжу, — ответил Цзян Чэн, и эта тема вызвала легкую улыбку на его губах. — Даже старейшины Цзинь на данный момент ведут себя прилично. — Хорошо, я рада, что он смог закончить учебу до того, как ему пришлось принять на себя полную власть, — сказала она, уголки ее губ опустились. — Я знаю, что во время войны мы были не намного старше его, но почему-то это поколение кажется невыносимо молодым. — М-м-м, — согласился Цзян Чэн, думая, что с каждым годом новые ученики становились все меньше и моложе. — Твоя дочь, ей ведь уже почти девять, да? — Память Сянду всегда достойна восхищения. Следующей весной ей исполнится девять лет. — Как продвигается ее обучение? Она все еще хочет пойти по стопам матери? — Надеюсь, ты не собираешься ее вербовать, — сказала Ло Цинъян с насмешливым видом. Они вышли из леса, и солнечный свет упал на ее маленькую серебряную брошь — лягушку, сидящую на открытом лотосе. — Только если она захочет. Я не могу тренировать тех, кто этого не хочет, этим можно только сломать, — ответил Цзян Чэн. — Тем не менее, она в том возрасте, когда думают о мече. Где ты собираешься его брать? — Я… ну, я не уверена. Мой меч был сделан нашим местным кузнецом, но он погиб во время войны. — Приходи в Пристань Лотоса, когда придет время. Я попрошу своего кузнеца сделать ей то, что прослужит долго. Глаза Ло Цинъян расширились, затем она покраснела и поклонилась ему: — Сянду очень щедр, но я никогда не смогу себе этого позволить. — Я не жду оплаты. Я бы не стал поднимать этот вопрос, если бы ожидал, что ты заплатишь, — проворчал Цзян Чэн. — Я считаю это правильным после всего того времени, которое ты уделяла Цзинь Лину, пока он рос. Ло Цинъян моргнула и улыбнулась: — Я была рада рассказать маленькому А-Лину о его отце, но я благодарю тебя за щедрость. Цзян Чэн попытался отмахнуться от ее благодарности, прежде чем его уши сгорят. Он годами думал о том, что сделать, как отплатить Ло Цинъян, пришедшей в Пристань Лотоса, чтобы рассказать Цзинь Лину о его отце, поскольку сам Цзян Чэн едва знал его. Он знал, что должен был сделать то же самое с А-Цзе, но, пока Цзинь Лин не стал старше, он не мог вынести разговоров о ней. Когда Цзинь Лин приходил к нему с плачем и умолял его рассказать что-нибудь, он пытался, но гнев, горечь и боль неизбежно душили горло, и он мог рассказать только самые краткие истории. Вэй Усянь, вероятно, рассказал Цзинь Лину все, что только мог пожелать, о том, как Цзян Яньли избаловала его. Конечно, если только она не стала для Вэй Усяня кем-то, кто остался в прошлом вместе с Цзян Чэном. Зачем Вэй Усянь вообще беспокоился о том, чтобы проводить время с Цзинь Лином, если оставил все связи с семьей Цзян в прошлом и предпочел забыть о них? Без этой связи у него не было причин заботиться о Цзинь Лине. Кроме того, Цзян Чэн напомнил себе, сдерживая порыв что-нибудь пнуть, что у Вэй Усяня была дерьмовая память вдобавок ко всему остальному. Так что он, вероятно, даже не мог вспомнить, как выглядела А-Цзе — не то чтобы его это волновало, учитывая, что он оставил все это в прошлом. — Мяньмянь! — крикнула Ло Цинъян, когда они добрались до гостиницы. — А-Нян! — Мянь-Мянь (или Сяо Мянь, как всегда называл ее Цзян Чэн) выбежала навстречу, торопясь поздороваться с мамой. И замерла при виде Цзян Чэна, выронив маленькую игрушку. Покраснев, она попыталась ее поднять, а потом, расправив платье, выпрямилась и низко поклонилась. — Сянду. Цзян Чэн кивнул ей: — Добрый день, У-гунианг. Твоя мать говорит, что ты учишься у нее совершенствованию. Надеюсь, ты прислушаешься к ее наставлениям. Сяо Мянь решила, что земля гораздо интереснее него, но кивнула. Цзян Чэн вздохнул, не в настроении ни для чего, кроме алкоголя теперь, когда он позволил себе думать о Вэй Усяне, и направился в гостиницу. Последовавшая за ним Гао Чанъин хихикнула, и он уставился на нее. — Что? — О, ничего, — ответила она из-за веера, двигая бровями, как переигрывающий актер. Цзян Чэн посмотрел на нее тяжелым взглядом, и она вздохнула. Захлопнула веер и ткнула им в сторону хозяина гостиницы, застывшего, как только они вошли, обращаясь уже к нему: — У тебя есть свободный столик для Сянду Цзян Ваньиня? Женщина позади трактирщика уронила чайник, который держала в руках, и Цзян Чэн, надеявшийся, что Гао Чанъин сохранит их личность в тайне, вздохнул. Никто не принял бы его ни за кого другого, кроме как благородного, но не по тому, как он одевался и вел себя. Каким-то образом личность Сянду ощущалась сильнее, чем Цзунчжу. В любом случае, Гао Чанъин не сделала бы этого без причины, так что он доверился ей, пусть и с неохотой: у нее, скорее всего, могли быть основания для того, чтобы объявить о его присутствии. — Конечно, конечно, самое лучшее для Сянду! — пропищал хозяин гостиницы, ведя их к столу у большого окна. Цзян Чэн сел, наблюдая, как Пинъань заняла свое место у его плеча, а Гао Чанъин села справа от него. Она поманила Ло Цинъян и ее семью присоединиться к ним и уговорила Сяо Мянь сесть между ее матерью и Цзян Чэном. Девочка покраснела, как драконий фрукт, и когда хозяин гостиницы принес еду и чай, она взглянула на Цзян Чэна так, как будто никогда раньше его не видела. Озадаченный Цзян Чэн решил это проигнорировать, отдав предпочтение еде. Для той отдаленной местности, в которой находились, еда была приличная, но по какой-то причине его желудок ей воспротивился, и ему пришлось отложить палочки прежде, чем он наелся. — Что-то не так, Сянду? — хозяин гостиницы тут же появился рядом с ним. — Все в порядке, — ответил Цзян Чэн и оглянулся назад. Там, у двери собрались люди, смотревшие на него с открытым любопытством и страхом. Цзян Чэн привык, что на него все время пялятся, но легче не становилось. Это было слишком похоже на то, как его родители смотрели на него и считали его недостойным. Лучшее, что он мог сделать, это хорошо одеваться, следить за тем, чтобы его волосы были опрятными, а его положение было понятным. Когда его сделали Сянду, Гао Чанъин, Цзян Шоухай и бабушка Мэйхуэй уговаривали его купить новый гуань в форме лотоса, но ему нравился старый. По крайней мере, тот не давил на череп и не вызывал мигрень, как это было со многими заколками. Вместо этого он заказал новое ханьфу к его первому Совету по совершенствованию в качестве Сянду, и не мог дождаться, чтобы увидеть его. Его должны были сшить из комбинации шелка, лотоса и мидии, которые должны были доставить из очень дальних мест торгового пути Sīchóuzhī Lù, и выткать на нем его орденские и личные мотивы. Его все еще ткали мастера-ремесленники в Гусу, но Цзян Чэну регулярно присылали новости, и в его кабинете был эскиз халата. По краям его рукавов звенели маленькие лягушки, к его большому удовольствию. — Ты сказал этой прекрасной заклинательнице, что в последнее время сюда приходили люди, направляющиеся к той выжженной поляне в лесу, — тем временем Гао Чанъин обратилась к хозяину таверны, махнув веером в сторону покрасневшей Ло Цинъян. Хозяин таверны тоже покраснел и низко поклонился. — Да, госпожа, этот человек рассказал ей о нескольких странных людях, что приходили сюда, а затем уходили к поляне. — Как они выглядели? — спросила она, как раз когда Цзян Чэн отвлекся от мысли своем ханьфу и вернулся к обсуждаемой теме. — Они все были одеты в черное, с… с красными лентами в волосах, — ответил хозяин, нервно поглядывая на Цзян Чэна. Тот прищурился, раздраженный тем, что даже здесь люди каким-то образом в курсе, как одевается Вэй Усянь и каковы его отношения с Цзян Чэном. Перестанет ли он когда-нибудь быть преданным и брошенным шиди Вэй Усяня? — Ну, это очень специфично, — сказала Гао Чанъин, подняв брови с невинным восхищением. Цзян Чэн спрятал ухмылку за чашкой. Всегда было забавно наблюдать за ее работой. — Точно так же, как Гусу Лань носит белое, как Юньмэн Цзян носит пурпурное, так и демонические заклинатели носят черное и красное, — заявил хозяин гостиницы со странным поучающим видом. Должно быть, он частенько рассказывал людям эту фразу. Цзян Чэн кивнул, понимая, куда клонит Гао Чанъин. — Действительно, и сколько, вы сказали, их здесь было? — За последние несколько недель — много, в основном по двое-трое. — Понятно, и они шли к выжженной поляне? — Да, госпожа! Эта часть леса пуста, а с тех пор, как много лет назад сюда пришел Сянду и уничтожил живших там демонических заклинателей, ее обходят стороной. — Осмелюсь предположить, что такая слава сделала эту местность непопулярной, — заметила Гао Чанъин. Хозяин не ответил, лишь склонил голову и неловко пожал плечами. — Вы давно здесь? — Гао Чанъин продолжила допрос, пряча веер. — Мы здесь уже много поколений, — неохотно ответил хозяин гостиницы. Ло Цинъян понимающе промычала и кивнула Цзян Чэну, а Сяо Мянь посмотрела на них широко раскрытыми глазами, ясно понимая, что взрослые что-то знают, но что именно — непонятно. Цзян Чэн со звоном поставил чашку. — Они доставили вам какие-нибудь неприятности? — спросил он голосом Главы ордена. — Эти демонические заклинатели? Для пущей убедительности он заставил Цзыдянь искрить. Сяо Мянь ахнула. — Н-нет, Сянду, вообще никаких проблем. Они приходят, едят, уходят. — Когда вы видели их в последний раз? Я могу оставить своих людей для защиты, — сказал Цзян Чэн. — Цзян-Сянду очень щедр, — ответил хозяин гостиницы, кланяясь так низко, что рисковал упасть. — Но я не думаю, что это необходимо, они не были здесь уже несколько недель. Просто когда мимо проходила заклинательница, я попросил ее это расследовать. На случай, если происходит что-то более зловещее. Осторожность никогда не бывает излишней. — Хм, ну тогда, пожалуй, я буду следить за этой территорией более внимательно, — выдал Цзян Чэн, наблюдая, как лицо хозяина гостиницы еще больше вытянулось. — Спасибо, — твердо сказала Гао Чанъин. Хозяин понял намек и поплелся прочь, бормоча что-то о том, чтобы обновить чай. Цзян Чэн проводил его взглядом и закатил глаза. — Лжец. — Действительно, — вздохнула Гао Чанъин. — Откуда вы знаете? — спросила Сяо Мянь. Случайно встретившись взглядом с Цзян Чэном, она тут же быстро опустила глаза и снова покраснела. — Все просто, малышка, — ответила Гао Чанъин. — Он сказал, что видел, как люди шли на поляну, но она отсюда не видна, а возможность узнать, в каком направлении они ушли, отсутствует. Затем он описал демонических заклинателей, как одетых в черное и красное, что, как он предполагает, является своего рода униформой демонических заклинателей. — Почему? — Это то, что носит Старейшина Илина, — сказала Ло Цинъян, бросив беспокойный взгляд на Цзян Чэна, который, услышав это имя, лишь раздраженно сжал челюсти. Он едва мог вынести звучание настоящего имени Вэй Усяня, но титул, данный в худший период жизни Цзян Чэна? Нет. Абсолютно нет. — И поэтому это слишком очевидный признак того, что это были демонические заклинатели, а ведь в наши дни такие люди не склонны громко демонстрировать свою преданность или наклонности. К тому же теперь Вэй Усянь больше не отброс общества, и те немногие демонические заклинатели, что у нас есть, не склонны пытаться общаться с ним, — добавила Гао Чанъин. — А еще мы проверили поляну и не нашли никаких доказательств того, что кто-то подходил к ней в последние дни, так что даже если там и правда были люди в красном и черном, они не приближались к месту, больше всего ассоциирующемуся с Темным путем. — Но зачем ему лгать? — Я предполагаю, что он надеялся привлечь интерес к таверне. Возможно, кто-то проходил мимо, одетый в черное и красное, и он вспомнил, что так одевался Вэй Усянь, и решил, что может подогреть туристический интерес, попросив бродячего заклинателя расследовать это дело. Люди всегда хотят быть там, где происходит драма, — ответила Гао Чанъин. — Он просто не ожидал, что Сянду появится в том же месте, — добавила Ло Цинъян, рассеянно играя с заплетенными волосами дочери. — Но что привело тебя сюда, Сянду? Рассказать ей все Цзян Чэн не решился, предпочтя держать при себе информацию, связанную с орденом, но Ло Цинъян могла что-то узнать в своих ее путешествиях. — Некоторые из моих людей пропали без вести, и доказательства относительно их выживания… неутешительны. Мы пытаемся выяснить, что с ними случилось. Глаза Ло Цинъян расширились: — Кто-то навредил адептам Юньмэн Цзян? Они, должно быть, слишком наглые… А-а-а, — она посмотрела в окно с новым пониманием. Цзян Чэн кивнул. — Именно. Ты ничего странного не слышала? — Нет, вообще ничего. Могу я спросить, сколько человек? — Четыре учителя. Все в разных местах, и все пропали. Ло Цинъян покачала головой в недоумении: — Нет, я вообще ничего не слышала, но я сообщу, если что-нибудь узнаю. — Юньмэн Цзян благодарит тебя, — сказал Цзян Чэн, инстинктивно протянув Сяо Мянь сладкую булочку, что принес хозяин таверны. Та взяла ее с благодарным писком. — Ты сталкивалась с какими-нибудь темными заклинателями в последнее время? — Нет, кажется, в последние несколько лет их стало даже меньше, чем раньше. Ну, я имею в виду, что сейчас в этом отношении стало тише, — ответила Ло Цинъян, нежно улыбаясь дочери. — Я слышала несколько слухов, что некоторые темные заклинатели все больше объединяются, но ничего такого не видела. — А как насчет слуха, который мы слышали в прошлом месяце от владельца чайной? — напомнил ей ее муж, как обычно молчаливый и мечтательный, когда рядом был Цзян Чэн. Ло Цинъян бросила на него взгляд, и повернулась к Цзян Чэну. — Я почти забыла, но до нас доходили слухи о каких-то варварских вещах, происходящих в Инчуане, но это были всего лишь слухи. — Что это за слухи? — спросила Гао Чанъин резким тоном, который можно было услышать от нее только тогда, когда она думала, что упустила какую-то важную деталь. — О том, что орден Инчуань Ван поймал и замучил до смерти темного заклинателя, но… ну, это был всего лишь слух, — Ло Цинъян встретила взгляд Цзян Чэна, не дрогнув. Они не раз ссорились из-за его агрессивного отношения к темному заклинательству, но эти споры обычно заходили в тупик и откладывались. — Интересно… — протянула Гао Чанъин, взглянула на Цзян Чэна, и тот пожал плечами, молчаливо давай добро на расследование. Оставшись голодным, он снова попытался поесть, но обнаружил, что его рот не желает иметь с едой никаких дел. — Сянду. Он взглянул на Сяо Мянь, держащую пельмень палочками для еды и смотрящую на него с серьезным выражением. Он неохотно забрал его своими палочками и засунул себе в рот, заставляя себя жевать, пока ее лица не посветлело. Дети были странными.

***

Стоило им только вернутся, как Цзян Шоухай с облегчением выскочил из-за плеча Цзян Чэна. — Что? — спросил Цзян Чэн, подавляя сильное желание зевнуть. — Как все прошло? — спросил Цзян Шоухай. — Ничего не было, как и ожидалось. Один из местных жителей пытался привлечь внимание к своей гостинице. — Никого из наших не нашли? — Никого, — Цзян Чэн сбросил плащ и передал его Цинфэну, и потер лицо в попытке развеять одолевающую его усталость. — Ты рассказал своей жене? Цзян Шоухай нахмурился еще сильнее и отвернулся: — Нет, я ждал, пока ты вернешься. На случай, если у тебя есть какое-то новости. Она любит своего гэгэ, так что если я не причиню ей боли, сказав, что Сан Гаоян пропал, но мы можем найти его в безопасности… Так что? Цзян Чэн вздохнул, обменявшись взглядом с Гао Чанъин, сморщившей нос, прежде чем сказать: — Тебе следует ей рассказать. Цзян Шоухай посмотрел на их обувь, сглотнул и снова поднял глаза. — Ты не надеешься? Цзян Чэн взглянул на своего кузена, и перевел взгляд на воду: — Я рассчитываю на твой оптимизм, помнишь? — О, точно. Гуй подери. — Гао Чанъин не перестанет искать, но если он пропал без вести, по крайней мере, два месяца назад… Я имею в виду, что кое-кто однажды исчез на три месяца и вернулся, но… Ну, это было исключительным случаем, — Цзян Чэн сглотнул, вспомнив, как нашел Вэй Усяня после того, как три месяца боялся за него. Он не мог поверить, что то же самое будет и с его пропавшими людьми. Он повернулся к Гао Чанъин: — Ты ищешь в местах, где могут держать людей? — Конечно! Я использую все возможности, — ответила Гао Чанъин. — Тем не менее, семьи должны знать. Лучше, чтобы они знали хоть что-то, чем ничего. Лучше, чтобы они знали, что их люди пропали без вести, а не просто перестали с ними общаться. Цзян Чэн поморщился в ответ на понимающий взгляд Цзян Шоухая. — Я поговорю с ней. А пока… — тот тяжело вздохнул и натянул улыбку на губы, насильно подбадривая себя. — Пришли письма для Сянду. — Выдал он почти веселым тоном, предвещавшим неприятности. Цзян Чэн почувствовал, как у него дернулся глаз. — О? Цзян Шоухай уже держал в руках горсть писем, а глаза блестели. — Тебе это не понравится! — Знаешь, я думаю, что могу отложить возвращение к своей дорогой жене, если тебе нужна помощь, — усмехнулась Гао Чанъин. Цзян Чэн бросил на нее сердитый взгляд, и она скромно отступила и исчезла. Цзян Чэн вернул свое внимание Цзян Шоухаю. — Продолжай. — Похоже, земледелец по имени Хоу Сунби сбежал с одной из дочерей Жун-Цзунчжу. Цзян Чэн сразу понял, почему Цзян Шоухай выглядел таким довольным. — У Жун-Цзунчжу только одна дочь. И ты это знаешь. — Знаю, потому что… — Цзян Шоухай практически танцевал на месте от радости, напомнив Цзян Чэну маленького ребенка, пытающегося сдержать желание пописать. — Потому что ты видел, как я столкнул ее в озеро на том дурацком свидании, на которое меня заставили пойти старейшины. — Именно! — захохотал он, привлекая внимание слуг, бродивших вокруг. — Так она сбежала с каким-то идиотом-заклинателем? Почему меня это должно волновать? — Потому что Жун-Цзунчжу в ярости и хочет вернуть свою дочь, но она не собирается покидать своего нового мужа. Жун-Цзунчжу попытался преследовать их, чтобы казнить Хоу Сунби, но тот на удивление крепко связан с Пинчжу Ши, и они взяли его под свою защиту. Хотя, возможно, они согласны с тем, что брак может быть расторгнут. В общем, два ордена готовы начать войну, но на самом деле сражаться никто не хочет, поэтому они просят тебя принять решение, — Цзян Шоухай помахал стопкой бумаг. — И Главы, и сами влюбленные отправили тебе письма с изложением своей позиции. Неудивительно, что он так усмехался: это был худший кошмар Цзян Чэна в роли Сянду. — … неужели мне действительно придется читать письма, проповедующие о достоинствах истинной любви в мире, подобном нашему, и прочем подобном дерьме? — Именно, — Цзян Шоухай протянул ему письма. Цзян Чэн глубоко вздохнул и, сжав переносицу, выхватил письма другой рукой. — Еще какая-нибудь ерунда? — Нет ничего, о чем я не смогу позаботиться, пока ты посвящаешь все свое сердце этой прекрасной истории. — Я бы лучше прочитал одну из порнографических книг Не Хуайсана, чем то, что написано здесь. Почему оно длиной в десять страниц?! В ответ Цзян Шоухай только снова хихикнул и ловко уклонился от удара Цзян Чэна. …Итак, Цзян Чэн провел остаток вечера, читая четыре письма от четырех истцов и мечтая утопиться в озере. Единственное, что заставило его почувствовать себя лучше, — это воспоминание о том, как он столкнул женщину, Жун Чжихун, в озеро. Он никогда не рассчитывал, что сватовство сработает, но с момента своего прихода она успела озвучить ему все способы, которыми собирается изменить Пристань Лотоса, а ведь он только недавно вернул ее к некоторому подобию прежней оживленной жизни. А затем эта женщина имела наглость заявить, что как только у них появятся дети, Цзинь Лин должен будет вернуться в Ланьлин Цзинь. Сам Цзинь Лин тогда стоял на пирсе в своем маленьком золотом игровом халате на другом берегу реки и с тревогой наблюдал за происходящим. Он был недостаточно близко, чтобы слышать, но достаточно близко, чтобы увидеть, что Цзян Чэн сделал после ее слов. Не отводя взгляда от Цзинь Лин, Цзян Чэн поднял руку и толкнул женщину в спину, краем глаза наблюдая, как та на мгновение зависла в воздухе, прежде чем рухнуть в воду. Цзян Чэн присоединился к Цзинь Лину на другой стороне еще до того, как она всплыла. А потом и вовсе, не дожидаясь окончания всей истории, отвел Цзинь Лина на рынок, чтобы купить ему любые игрушки и сладости, какие тот хотел. Теперь ему пришлось читать жеманные описания Жун Чжихун о том, что ее сердце бьется только в груди ее возлюбленного. Ничто из этого не заставило его желудок чувствовать себя лучше, чем раньше в гостинице. Шичен спустя Цзян Шоухай просунул голову в дверь, чтобы спросить его об успехах, и застал его на столе, уткнувшимся головой в руки. — Так что же победило? Любовь или долг? — Не могу поверить, что у них хватило бесстыдства отправить это Сянду, — пробормотал Цзян Чэн в локоть. — Не могу поверить, что у них хватило бесстыдства послать это тебе как сянду. Цзинь Гуанъяо — может быть, но тебе? Ты буквально столкнул эту женщину с пирса, и теперь она просит тебя об одолжении. — Удивительно, но этот факт не упоминается в письмах. Цзян Шоухай захихикал, опускаясь на колени напротив него и расстилая вокруг себя свои прекрасные чжицзю, устроившись поудобнее. — Мне кажется, что лучшим выходом было бы полностью расторгнуть брак, чтобы никто не потерял лицо. Конечно, сама женщина потеряет достаточно из-за того, что была столь бесстыдной и сбежала, но, по крайней мере, никто не умрет. Цзян Чэн поднял голову ровно настолько, чтобы посмотреть на Цзян Шоухая. — Значит, ты не воспринимаешь всерьез их угрозу самоубийства, если я прикажу им разойтись? — Зная эту женщину — нет. — А если ты ошибаешься? — Ну, это было бы печально, но ты наверняка в любом случае сможешь удержать ордена от вражды. Цзян Чэн покачал головой: — Слишком рискованно, мне нужно решение этой проблемы, которое не вызовет слишком много негативной реакции. Если я двинусь в неправильном направлении, то легко заставлю весь остальной мир совершенствования обернуться против ордена и меня. Дрожь пробежала по телу Цзян Чэна, и он почувствовал жар пламени, сжегшее большую часть его дома дотла. Он сильно моргнул и сел, прогоняя это ощущение, решительно шмыгнув носом. — Значит, тебе нужно решение, при котором союз сохранится, но оба ордена будут удовлетворены? — Цзян Шоухай покачал головой. — Я не понимаю, как ты сможешь сделать так, чтобы все были довольны. — Так — не смогу, поэтому мне нужно выбрать путь, по которому тот, кто останется недовольным, не будет иметь возможности повернуть армию против меня, — сказал Цзян Чэн, играя с Цзыдянем. — Итак, это будет пара. — Пара. — Но ты не расторгнешь их брак? — Если скажу, что да, что тогда? Мои слова и приказы мало что значат, если они все еще вместе и прячутся. Это позорный союз, но им явно все равно. Она убеждена, что выиграет в противостоянии, и, похоже, думает, что станет более значимой, став его женой, а он просто зациклен, как это случается с людьми, вступающими в отношения. — … ты имеешь в виду, что он влюблен? — спросил Цзян Шоухай с легкой усмешкой. — Разве я не это сказал? — раздраженно спросил Цзян Чэн. — Я полагаю, что смысл был достаточно близким. Цзян Чэн проигнорировал его саркастический тон, постукивая пальцами по письму от Хоу Сунби. Оно было не таким длинным, как у его невесты, но еще более жеманным в описаниях эмоций. Столько способов сказать: «Я люблю этого человека и хочу заняться с ним супружескими делами» — потому что в понимании Цзян Чэна именно к этому все и сводилось. Слова могли быть цветистыми, сравнительными и красивыми, но разве их смысл не сводился к одному и тому же? Разве речь не шла о соединении частей тела таким образом, что это звучало неприятно — и было неприятно в небольшом опыте Цзян Чэна. Цзыдянь ужалил тыльную сторону его ладони, прерывая его мысли, прежде чем они пошли по этому пути. — Полагаю, вопрос сводится к тому, как бы ты хотел, чтобы тебя воспринимали как Сянду? Я знаю, что ты бы предпочел вообще им не быть, но… Хочешь перенести на Сянду репутацию Саньду Шэншоу, мучителя темных заклинателей и единственного Цзунчжу, которого вы никогда не разозлите, если вам дорога ваша жизнь? — Пока что это работает, — сказал Цзян Чэн, но это было неохотное заявление. Если честно, в нем больше не было злости. Когда его недостатки были вынесены на свет, он понял, что все, что он когда-либо делал, исходило не от него. И гнев, что поддерживал его, сдулся. И думать о возвращении к тому, чтобы быть самым устрашающим Главой ордена в мире совершенствования ради гарантии, что его орден никогда больше не пострадает, было утомительно. Ядро качнулось, и в животе расцвела боль. Он прижал к нему ладонь, вздрогнул от своего собственного прикосновения, и вернул руку обратно на стол, надеясь, что Цзян Шоухай не заметит. — … может быть, пришло время закончить фазу восстановления жизненного цикла Юньмэн Цзян, — сказал Цзян Шоухай. Потянувшись вперед, он положив свою руку рядом с его рукой. Словно напоминая Цзян Чэну, что он был на войне с ним, что он его кузен, его единственная семья Цзян, а также его доверенный подчиненный. — Что ты имеешь ввиду? — Все, что мы делаем, направлено на то, чтобы никто больше не причинил вреда Юньмэн Цзян. Но… мы больше не почти-мертвый орден, мы сильны и богаты благодаря крови, поту и слезам, что мы все вложили в нее. Особенно ты. Цзян Чэн фыркнул: — Ты хочешь, чтобы теперь, когда у нас есть власть, в своей тактике мы перестали обороняться? Ты забыл, что до того, как пришли Вэни и почти нас уничтожили, мы были именно там, где есть сейчас? — Конечно, нет, — сказал Цзян Шоухай, и его тон сменился с верного подчиненного на упрямого кузена. — Но давай рассмотрим ситуацию. Большая часть работы, проделанной Цветками Сливы, заключалась в том, чтобы нарастить нашу оборону, как луковицу. Ты обеспечил обучение адептов как духовному совершенствованию, так и обычному, и создал герметичную систему, гарантирующую безопасный отход всем детям и старикам. Мы готовы так, как никогда раньше не была готова Пристань Лотоса. Даже если кто-то придет за нами, мы готовы. Это не будет так, как в прошлый раз. Цзян Чэн кивнул, потому что это была правда, он больше никогда не позволит Пристани Лотоса пасть. — Но, — продолжил Цзян Шоухай более мягким тоном, — я думаю, тебе пора немного расслабиться. Тебе больше не нужно быть везде и делать все самому. Ты создал системы, работающие сами на себя. Ты можешь… выдохнуть. Цзян Чэн усмехнулся и покачал головой: — Ты правда думаешь, что теперь я могу расслабиться, раз я Сянду? Это сделало из Пристани Лотоса мишень, и ее положение стало еще более опасным. Если я приму неверное решение, другие ордена могут решить, что я буду следующим Цзинь Гуанъяо или Вэй Усянем. — Было слишком легко представить, что он сам станет новой мишенью для толпы. Он никогда никому не нравился, просто были более могущественные люди, чем он, привлекавшие внимание. — … пожалуйста, скажи, что не думаешь об усилении мер безопасности еще больше? — вздохнул Цзян Шоухай. — Мы никогда не можем быть слишком осторожными. — Нет, можем! Ты можешь быть настолько осторожным, что никогда не будешь жить, никогда не увидишь мир или не найдешь момент, чтобы насладиться вещами, приносящими в жизнь удовольствие. Путь совершенствования ясен, ты должен ценить и хорошее, и плохое по очереди, но когда в последний раз ты просто… позволял себе быть? — Я медитирую, разве этого недостаточно? — ответил Цзян Чэн, и ударил письмом Жун Чжихун по столу. — Давай сосредоточимся на этом. Цзян Шоухай закатил глаза, но кивнул. — Итак, что ты собираешься делать? Цзян Чэн взял каллиграфическую кисть и начал вертеть ее между пальцев, снова и снова прокручивая свои мысли, рассматривая каждую под разными углами. Наконец он наклонил голову. — На этом этапе речь идет о гордости Жун-Цзунчжу, он оскорблен, и хочет возмездия. Но он любит свою дочь, учитывая, насколько она избалована. — Не уверен, что последняя часть соответствует действительности, но ладно. — Поэтому нам нужно успокоить его гордость, прежде чем он сделает что-нибудь глупое. Но уплата выкупа сейчас не поможет. Это должно быть что-то более привлекательное для главы ордена, а не для отца, поэтому это должно быть суровое наказание, но не настолько, чтобы раздражать Пинчжоу Ши. — Почему мне вдруг стало жаль Хоу Сунби? — Восемьдесят ударов чжан, и если Жун Чжихун пожелает, она может принять тридцать из них за своего нового мужа. А потом Хоу Сунби должен будет служить ордену своего тестя во время сбора урожая в течение трех лет. — О, это… не так уж и плохо. — Я не собираюсь калечить человека, а просто удовлетворить его тестя. Быть его зятем в конечном итоге будет достаточным наказанием. — Цзян Чэн записал решение, а затем отложил его в сторону, позже один из его каллиграфов его перепишет. Раньше он предпочитал отвечать на все письма сам, но с тем объемом, что поступал в последнее время, он просто не мог тратить время еще и на это. — Ну, надеюсь, это разрешит ситуацию, — сказал Цзян Шоухай. — И я надеюсь, что это удержит их всех подальше от нашей двери до Совета по самосовершенствованию. Цзян Чэн кивнул, потирая виски в попытке прогнать нарастающую головную боль, вызванную упоминанием Совета. Он бы лучше лично снова пошел на войну, чем проводил Совет по совершенствованию у себя дома. В основном потому, что он проходил у него дома. Все эти главы орденов, которым было наплевать на выживание его ордена, затопят его дом. Эти ублюдки не достойны смотреть на Пристань Лотоса и ее красоту. Они определенно были недостаточно надежны, чтобы проводить время с его адептами. Цзян Чэн делал все возможное, чтобы придерживаться старой традиции Цзян свободы слова, при этом навязывая гораздо более строгую дисциплину, и знал, что большинство других глав орденов будут смотреть на его людей и видеть слишком много бесстыдных преступников. Да хорошо, они были его бесстыдными преступниками!