For What, For All But Myself

Пир был одним из лучших, на которых Цзян Чэн когда-либо был в Цзиньлин Тае. И причиной этого было то, что еда включала блюда, вдохновленные Юньмэном. И вся его свита, судя по звукам, была с ним согласна. А вот Лань Сичэнь, казалось, испытывал с едой немного больше трудностей, хотя ему определенно подали более легкую версию, судя по ее виду. Казалось, он чувствовал себя хорошо, что было было на руку Цзян Чэну, ибо голова все еще болела, и внутри него не переставало извиваться. Это вызывало у него тошноту, но он уже привык нажимать на акупунктурную точку на руке. Однако «присматривать за Лань Сичэнем» означало, что остальная часть делегации Лань сидела слишком близко, включая Вэй Усяня и Вэнь Нина. К счастью, между ним и этими двумя были Лань Сичэнь, Лань Сычжуй, Лань Цзинъи и Лань Ванцзи, так что он мог притвориться, что их нет. Ради Цзинь Лина он проигнорирует ненависть, боль и гнев, которые чувствовал при виде этих двоих. Он делал для своего племянника и худшее, и при необходимости пойдет еще дальше. Когда с едой была закончено, музыканты Цзинь заиграли какую-то скучную, но безобидную мелодию, которую — Цзян Чэн мог поклясться — слышал тысячу раз, но так и не запомнил. О, он понимал, почему Цзинь Лин умолял Шао Хэли и его маленькую группу прийти и оживить обстановку. Цзян Чэн только надеялся, что это не будет слишком тяжело для этих сварливых стариков и монахов Лань. По крайней мере, музыканты знали, что им играть нельзя, потому что если они это сделают, он заставит их месяц ходить кругами вокруг резиденции, и этой мысли никто из них вынести не мог, и в первую очередь сам Шао Хэли. Ибо был гедонистом, но порядочным, не таким, как Цзинь Гуаншань. Цзян Чэн содрогнулся при мысли об этом человеке и, к сожалению, это привлекло внимание Лань Сичэня. — С тобой все в порядке, Цзян-Цзунчжу? — Я в порядке, спасибо. — Я волновался, что ты не сможешь присутствовать. Ты получил сильный удар от Цзинь-Цзунчжу, — улыбка тронула лицо Лань Сичэня. Цзян Чэн нахмурился, вспоминая все те разы, когда Лань Сичэнь смеялся над ним вместе с Цзинь Гуанъяо. — Чтобы меня свалить, недостаточно ребенка-переростка, — пробормотал он в чашку, прежде чем допить вино. Лань Сичэнь усмехнулся: — Это правда. Ты стойкий. Это была шутка? Какой-то выпад против его характера? Цзян Чэн подозрительно посмотрел на Лань Сичэня, но что-то отвлекло его внимание от Первого Нефрита. Вэй Усянь держал у своих глаз какую-то шпильку, разглядывая ее, словно это было завораживающее духовное оружие. А затем вскочил на ноги и направился прямо к ним. Цзян Чэн выпил еще одну чашу вина, пытаясь удержать себя от того, чтобы сделать что-нибудь неловкое и глупое. Например, сбежать из комнаты. — Сичэнь-гэ! Посмотри на это! — Вэй Усянь протянул шпильку Лань Сичэню, который взял ее и с любопытством начал изучать. Цзян Чэн осмотрел зал, размышляя, стоит ли ему пойти поговорить с некоторыми из мелких орденов. Может быть, кто-то проболтается о его пропавших людях. Но тут Лань Сичэнь заговорил. — Я не совсем уверен, что вижу. Кажется, это простая шпилька для волос. — Посмотри внимательнее! Посмотри на талисман! Талисман? Цзян Чэн резко развернулся и глянул на шпильку в руке Лань Сичэня. Это была одна из его собственных. Цзинь Лин! — Это похоже на талисман сушки, — заметил Лань Сичэнь. — Так и есть! Цзинь Лин показал мне как это работает: ты втыкаешь ее в волосы, активируешь, и за пятнадцать минут все сухо! — Вэй Усянь выглядел очень взволнованным, и Цзян Чэн сжал чашку. — Это гениально! Цзинь Лин сказал, что это ты сделал, Цзян Чэн. Это правда? Ну и гуй с ним. — Зачем бы Цзинь Лину это говорить, если бы это было не так? — резко бросил он. — Это просто шпилька, которую я сделал для него, ибо его волосы сохнут вечность. Мне надоело, что он постоянно из-за этого болеет. — Но тебе пришлось взять принцип талисмана для сушки одежды и адаптировать его. Без адаптации волосы можно сжечь. Это гениально, я бы никогда не додумался до этого. — Не лги, конечно, ты бы додумался, — резко бросил Цзян Чэн, уже отчаянно желая, чтобы этот разговор закончился. Он не знал, почему Вэй Усянь разговаривает с ним так, словно они друзья. Они никогда не были друзьями. Теперь же Вэй Усянь собирается вести себя так фамильярно? Как он смеет? — Нет, не додумался бы, это действительно умно, — сказал Вэй Усянь, часть его волнения померкла перед лицом раздражения Цзян Чэна. Отлично, если он расстроит ублюдка, то этим расстроит и Цзинь Лина или заставит Лань Ванцзи или Вэнь Нина жаждать его крови. — Это твой талисман, я просто его немного адаптировал. Я не придумал его заново. А теперь извините меня — мне нужно выяснить, о чем мой племянник так разговаривает с моими Змеями. Это была возможность, за которую он ухватился обеими руками. Но все же это было и на самом деле очень подозрительно. Пытался ли Цзинь Лин расспросить о нем? Он где-то проговорился? Он знал, что Змеи будут молчать, но все же… — Сянду! О, не сейчас! Яо-Цзунчжу преградил ему путь, и прежде чем Цзян Чэн успел что-либо сделать для своего спасения, его окружили те же старые мелочные люди, с которыми он взаимодействовал на протяжении двадцати лет. Он сделал глубокий вдох и выдохнул через нос, глядя на них и задаваясь вопросом, кто из них стоит за исчезновением его людей. — Сянду, могу ли я поздравить тебя с Цзинь-Цзунчжу? Он вырос в прекрасного молодого человека, — сказал Яо-Цзунчжу. — М-м-м, спасибо. — Никогда еще не было так очевидно, что его сформировали твои руки. И не догадаешься, что Цзинь Гуанъяо когда-либо приближался к нему. Цзян Чэн поднял бровь, чувствуя раздражение за Цзинь Гуанъяо. Он не должен это чувствовать, но вот оно. Как бы он ни ненавидел то, что сделал Цзинь Гуанъяо, как бы он ни хотел, чтобы этот ублюдок никогда не появлялся на свет, — он играл в жизни Цзинь Лина важную роль. Он прилагал усилия, чтобы Цзинь Лин был в его жизни с младенческого возраста. Пока Цзинь Лин жил в Пристани Лотоса, Цзинь Гуанъяо и Цинь Су регулярно приходили в гости. Цзинь Гуанъяо был мягким, а Цзян Чэн — жестким; он пытался воспитать Цзинь Лина сильным, но Цзинь Гуанъяо помог сделать его умным. Но все это ничего не значило для таких людей, как Яо, думающих только о себе и своей власти. Цзян Чэн старался не быть похожим на них, но знал, что не раз ошибался, потому что, что бы ни говорили о Яо и Оуяне, они выжили. — В нем больше от отца и матери, — ограничился фразой Цзян Чэн. — Конечно, конечно, — сказал Яо-Цзунчжу. — Какая трагедия, что они не смогли его вырастить. Его взгляд скользнул к Вэй Усяню и Вэнь Нину. — Интересно, что они подумали бы о его гостях. — Наверное, были бы рады, что он достаточно умен, чтобы не позволить прошлому перерасти в смертельные раны, — сказал Цзян Чэн, потому что все еще знал свою Цзе-цзе. — Его родители оба погибли, пытаясь сохранить Вэй Усяня в семье, он чтит их выбор. — Хм, да, конечно, — сказал Оуян-Цзунчжу. — Он очень почтительный сын. Это прозвучало как оскорбление. — Я хотел похвалить тебя за решение относительно разногласий между Жун-Цзунчжу и Ши-Цзунчжу по поводу Жун-гунян и ее сомнительного выбора в браке. Я думаю, что мы избежали ужасных последствий. Зачем они льстят? Пытаются убедиться, что он не заподозрил их в причастности к пропаже его людей? Если так, то они идиоты, если думают, что он может быть польщен. Эти люди были в верхней части его списка подозреваемых. — Я думаю, было бы глупо позволить гордости стать выше вероятной потери жизни, которую повлекло бы за собой любое другое решение, — сказал Цзян Чэн, пожалев, что не взял с собой вино. — Войн и смертей было достаточно для одной жизни. — Я полностью согласен! — сказал Ян-Цзунчжу. — И молюсь, чтобы это новое поколение жило в мире тысячу лет, начиная с вашего племянника. — Конечно, — сказал Чжао-Цзунчжу, — это делает еще более важным восстановление и поддержание союзов и объединений. Ага, теперь он понял, чего они хотят. — Цзинь Жуланю девятнадцать, у него есть время найти жену, — сказал он, сдерживая желание закатить глаза. — Его отец был не намного старше, когда он родился. — Война все меняет. Сейчас же спешить некуда. — Цзинь-Цзунчжу — возможно, но теперь он взрослый человек, имеющий свой собственный орден, не пора ли и тебе подумать на эту тему? Вопрос и звук смеха Вэй Усяня были словно два меча, столкнувшихся в его голове. Он коснулся своего живота и подумал — "просто убей меня сейчас" — о том, что существо внутри него, по крайней мере, несколько мгновений было немного забавным. — Разве у меня мало дел, чтобы еще и жену с детьми втягивать в эту кашу? — спросил он, как всегда, когда возникала эта тема. — Сянду, при всем уважении, твой орден, вероятно, сейчас самый влиятельный из четырех великих орденов, наверняка у тебя есть время… — начал Оуян-Цзунчжу, но Цзян Чэн перебил его: — Я теперь Сянду, и занят больше, чем когда-либо! Что бы он только не отдал, чтобы иметь возможность сказать этим любопытным ублюдкам, чтобы они занимались своими делами. — Тем более тебе нужна помощница, — заметил Яо-Цзунчжу, — моя младшая дочь Люэр еще не замужем и достаточно молода, чтобы родить тебе много сыновей. Она была ровесницей Цзинь Лина. Цзян Чэн почувствовал тошноту при этой мысли. А от того, что Яо-Цзунчжу станет его тестем, накатил ужас. Он увидел приближающегося Цзинь Лина и сделал быстрый жест за спиной, говоря ему, чтобы он спасался. Цзинь Лин остановился, но потом все равно подошел. — Цзунчжу, я должен извиниться за то, что вмешиваюсь, но музыканты Юньмэн Цзян вот-вот начнут, и я могу вас заверить, что вы не захотите это пропустить. Пожалуйста, — он указал на их места, — выпейте еще вина и наслаждайтесь представлением. Вы больше нигде не увидите ничего подобного за пределами Юньмэна. — Не слишком ли ты преувеличиваешь? — пробормотал Цзян Чэн, когда назойливые собеседники отошли. — Но я же избавился от них, не так ли? — Цзинь Лин усмехнулся. Он хорошо смотрелся с боковыми косами, они подходили его чертам теперь, когда он избавился от детской припухлости. — Ты выглядел так, будто тебя в любом случае нужно было спасать. — Если бы я мог заткнуть им рты, я бы это сделал, — устало выдохнул Цзян Чэн. Цзинь Лин хихикнул в рукав, затем выпрямился. — Как Лань Сичэнь? — Кажется, все как всегда, — сказал Цзян Чэн, пожав плечами, а затем повернулся к Цзинь Лину: — Зачем ты украл мою шпильку и отдал ее Вэй Усяню? — Я подумал, что ему это будет интересно. Он говорил об адаптации массивов и талисманов для разных целей, и я вспомнил, как ты использовал один из его талисманов для сушки одежды, чтобы заставить волосы сохнуть. Цзян Чэн усмехнулся: — Это всего лишь шпилька для волос. — Это умный способ не заболеть, если ты попал под ливень. Это удобный инструмент, когда ты спешишь. Это навыки совершенствования! — Цзинь Лин был ярко-розовым, но все равно выпятил подбородок. — Держу пари, Гусу Лань сочтет это легкомысленным, — пробормотал Цзян Чэн. — Ты вообще меня слушаешь? — потребовал ответа Цзинь Лин. — Нет, — неопределенно ответил Цзян Чэн. — А что ты вообще делал со Змеями? — О, ничего такого. Я спросил, будут ли они танцевать. Шао Хэли уже сказал, что сыграет их песню, а кто еще видел, как танцует Мэйшань Юй? — Умения моих людей ты приписываешь себе в заслугу? — Ну, ты никогда никому не позволяешь этого видеть, потому что хочешь, чтобы Пристань Лотоса выглядела скучной каждый раз, как кто-то из этих людей ее посещает. — На то есть веские причины! — Цзю-цзю, ты самый могущественный глава ордена здесь, кто будет настолько глуп, чтобы напасть на тебя или на орден? — Набери достаточно людей, и их количество сделает свое дело, — мрачно сказал Цзян Чэн, оглядывая комнату. Цзинь Лин вздохнул и потянул его за руку. — Пошли, они сейчас начнут. Пока Цзян Чэн разговаривал с главами, Цзинь Лин передвинул свой стол к его, явно желая более привычной обстановки, как дома. И если у других глав орденов и было свое мнение по этому поводу, то пока они держали его при себе. Цзян Чэн предположил, что они посчитали, что для Цзинь Лина приемлемо хотеть быть рядом с семьей во время празднования его же дня рождения, особенно теперь, когда формальная часть была закончена. Цзян Чэн рассеянно придвинул свои пирожные поближе к племяннику, наблюдая, как рассаживаются его люди. Он позволил Шао Хэли привести шестерых своих музыкантов, и теперь все они находились в середине залы, с инструментами наготове. Шао Хэли, держа в руках пипу, выглядел взволнованным, и этого было достаточно, чтобы заставить Цзян Чэна нервничать. Он молча молился, чтобы они не сделали ничего, что опозорило бы Юньмэн Цзян перед всеми. Шао Хэли поклонился, сел на свое место и заиграл сложную, но традиционную пьесу, и Цзян Чэн немного расслабился. Если Шао Хэли хотел блеснуть своими техническими навыками перед гостями из Гусу Лань, то Цзян Чэн был более чем доволен. Но когда тот начал блуждать по менее традиционным мелодиям, снова забеспокоился. — О, боже мой… — пробормотал Лань Сичэнь, и Цзян Чэн взглянул на него. Первый Нефрит очарован. Как и следовало ожидать, Шао Хэли был лучшим музыкантом, которого когда-либо встречал Цзян Чэн. Гул разговоров окончательно стих, когда пальцы Шао Хэли запорхали по струнам, вверх и вниз, перебирая струны все более замысловатыми движениями. Цзян Чэн был почти уверен, что человеческие руки не предназначены для выполнения некоторых из этих движений, но Шао Хэли мог. Даже Вэй Усянь и Лань Ванцзи, казалось, были очарованы. Это было чудо. Когда Шао Хэли перешел от сольного выступления к групповым, Лань Сичэнь посмотрел на Цзян Чэна и слегка улыбнулся ему: — Я не знал, насколько искусны ваши музыканты в Юньмэн Цзян. Цзян Чэн пожал плечами, чувствуя ярую гордость за свой народ. Даже Шао Хэли, каким бы несчастным в прошлом ни был, упорно трудился, чтобы стать тем, кем был, и часто в шутку, но искренне, говорил, что отдал свое сердце Юньмэн Цзян. У Лань Цзинъи было мечтательное выражение лица, а парень Оуян выглядел готовым упасть в обморок. На мгновение Цзян Чэн мог притвориться, что все происходящее хорошо и правильно. Затем Шао Хэли широко ему улыбнулся и заиграл гораздо более громкую и быструю песню с глубокими тяжелыми нотами, и это вывело всех из спокойного умиротворения первых двух песен. — О, черт, вот и все, — пробормотал Цзян Чэн, наливая себе еще вина и залпом выпивая. Когда Шао Хэли начал петь, Цзинь Лин рядом с ним хихикнул. Песня была популярна дома, потому что весь ее посыл звучал, как «если мы вам не нравимся, уходите», что в значительной степени соответствовало политике Юньмэн Цзян по отношению к чужакам. — Посмотри на Яо-Цзунчжу, он уже выглядит оскорбленным, — тихо сказал Цзинь Лин. Цзян Чэн взглянул и закатил глаза. — Ну, для этого ему ведь не так уж и много нужно, правда? Юньмэнцы покачивались и пританцовывали под музыку на своих местах, подпевали припеву вместе с остальными музыкантами, наполняя зал песней и легкомыслием, которых Цзян Чэн никогда не знал в этом месте. Цзинь Лин тоже подпевал, подергивая плечами, и Цзян Чэна знал, что в какой-то момент тот захочет потанцевать с остальными, и он не сможет его от этого отговорить. К тому же музыка Юньмэн Цзян не была предназначена для прослушивания в тихом созерцании, как в Гусу Лань. Большая часть музыки, созданной в Пристани Лотоса, предназначалась для исполнения в толпе, чтобы пить и смеяться; для простых людей, которых Цзян Чэн видел каждый день. Следующая песня началась с того, что все гости из Юньмэн Цзян, кроме Цзян Чэна, начали стучать кулаками по столам или топать по полу, задавая ритм. Цзян Чэн застонал и закрыл лицо руками, потому что эту песню Шао Хэли написал о нем. Она описывала его как Охотника на богов, и была одной из любимых песен Цзинь Лина. Он так часто просил ее в детстве и в благоговении поднимал свое маленькое лицо к смущенному Цзян Чэну. Другие ордена явно считали стук по столу довольно вульгарным, судя по их лицам, но что мог сделать Цзян Чэн? Это хорошая песня, но не тогда, когда она про тебя. Цзян Чэн со вздохом понял, что запретил самые вульгарные песни Шао Хэли, но тот написал о нем немало таких, которые он запретить и не подумал. Цзинь Лин толкнул плечом Цзян Чэна, теперь уже достаточно большим, чтобы заставить его накрениться на бок, ухмыляясь. — Цзю-цзю, не смущайся, ты честно заслужил эту репутацию! — Я никогда не убивал бога. — А что насчет Тиана? — Тиан не бог! Он богоподобен. — Мало кто заботится о разнице, — сказал Цзинь Лин. Цзян Чэн усмехнулся, но услышал тихий смешок от Лань Сичэня, и у него загорелись уши. Внутри загудело ядро, и вместе с этим пришло еще больше странных извивающихся ощущений, от которых он уже устал. Может ли он просто вернуться в постель, пожалуйста? Следующая песня была любовной, затем перешла во что-то более завораживающее, и Цзян Чэн увидел, что его Змеи поднялись и вышли на середину. Уже босые и, как обычно, одетые так, что понять, кто из них мужчина, а кто женщина трудно, если вы не знакомы. Они взялись за руки и начали танцевать, грациозно, красиво и опасно, двигаясь в идеальной синхронизации с музыкой и подпевая глубоким, грубым мужским голосом и высоким, красивым женским. Цзян Чэн наблюдал, как танцуют его Змеи, наслаждаясь изяществом ордена своей матери. Мэйшань Юй был еще более замкнутым, чем его собственный орден. Тем не менее, у них был грациозный стиль движений, на который было интересно смотреть. — О-о-ох, — вздохнул Лань Цзинъи, и Цзян Чэн еле подавил фырканье. Вместо этого он поймал взгляд Цзинь Лина, и они обменялись усмешками. Они оба знали, что другие ордена считали Юньмэн захолустным по сравнению с утонченностью Гусу Лань и роскошью Ланьлин Цзинь. Цзинь Лин подвергался издевательствам со стороны своих кузенов Цзинь за свой юньмэнский акцент, а Цзян Чэну не раз приходилось иметь дело с особым отношением к его людям, раскрепощенным телом и сердцем. Количество раз, когда он слышал что-то унизительное или похотливое, в том числе, и о себе, было не сосчитать, и это заставляло его гореть от стыда и негодования. Цзян Чэн выпил еще вина в попытке сдержать свою раздражительность. Его Змеи закончили свое последнее движение и вернулись на свое обычное место у него за спиной. А праздник продолжился. Шао Хэли играл много разной музыки, всегда витающей вокруг Пристани лотоса, многие из заклинателей пели свои собственные песни, а Гао Чанъин чуть не разбила стекло своим сопрано, исполняя песню скорби, написанную Цзян Чэном много лет назад в очень мрачный день. Не то чтобы он когда-либо признался в ее авторстве. Он засунул слова в Коробку в Пристани Лотоса, чтобы кто-нибудь из музыкантов ее сыграл, как делал это со многими своими излияниями эмоций, никогда их не подписывая. Хотя те, кто знал его, догадывались. Видимо, у него был стиль, который его выдавал. В конце концов, заиграла легкая воздушная песня, и Цзинь Лин больше не мог сдерживаться. Он вскочил на ноги, схватил своих друзей и потащил их танцевать. Цзян Чэн помахал рукой своим людям, разрешая, и большинство из них присоединились к Цзинь Лину. Цзян Шоухай с женой кружились и хихикали, как дети. А вот Бай Рэнци заняла место Цзинь Лина рядом с ним. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто смогу проспать десяток лет, — вздохнул Цзян Чэн, потирая затылок. Он был уверен, что сама трещина зажила, но синяк будет держаться еще несколько часов. — Ну, Цзинь Лин, похоже, развлекается, — сказала Бай Рэнци, улыбаясь его племяннику, выглядевшему более свободным и счастливым, чем Цзян Чэн когда-либо видел его за пределами Пристани Лотоса. Его друзья, казалось, были немного озадачены этим, но были милы: им нравилась эта сторона их младшего друга. Оуян Цзычжэнь был немного более привычным к веселью, поэтому танцевал рядом с Гао Чанъин, которая любила танцевать, но, из уважения к своей жене, обычно этого не делала. Тао Цзя была великим бойцом и блестящим учителем для детей, но ее размеры делали ее очень застенчивой на публичных мероприятиях, поэтому она была счастлива отсидеться в уголке. — Как неотёсанно! Это то, что мы теперь должны терпеть от нашего главы ордена? Цзян Чэн услышал презрительный комментарий старейшины Цзинь и сжал кулаки, готовый к бою. Бай Рэнци щелкнула языком и покачала головой. — Цзунчжу, дай ему высказаться, это все, что ему осталось. Цзинь Лин в безопасности и счастлив. Это все, чего ты когда-либо хотел для него. Он знал, что она права, но старейшины всегда будут угрозой для его племянника, и ему нужно, чтобы Цзинь Лин был осторожен. Особенно теперь, когда Цзян Чэн не собирался надолго здесь оставаться. Юньмэнцы окружили Цзинь Лина, танцуя вокруг него и осыпая любовью и привязанностью, которые ему дарили всегда. Цзян Чэн уже не в первый раз пожелал, чтобы Цзинь Жусун выжил и стал наследником Цзинь, чтобы Цзинь Лин мог стать его наследником. Технически, он уже был и будет им, пока существует этот чертов договор, но у Цзян Чэна не было четкого плана решения этой дилеммы. Он даже не думал о том, чтобы рассказать об этом Цзинь Лину, потому что это означало бы объяснить, почему он его подписал, и он не хотел, чтобы Цзинь Лин еще больше стыдился своего деда. К сожалению, он не придумал, как избавиться от договора без объяснений. Тот был заперт в архивах главы ордена Цзинь, и у него не было к ним доступа, да он ему и не нужен, поскольку это могло бы подставить Цзинь Лина под обвинения в сговоре. К черту политику. — Твой племянник, кажется, чувствует себя гораздо комфортнее в таком окружении, — тихо сказал Лань Сичэнь. Цзян Чэн взглянул на него и заметил, что тот наблюдает за происходящим с довольным видом. — Я надеюсь, ведь он с теми, кто его воспитал. — Полагаю, так и есть. Знаешь, я никогда на самом деле… меня всегда смущало, почему его здесь нет, но теперь думаю, что лучшее, что когда-либо случалось с этим мальчиком, — это то, что его воспитывал ты. Цзян Чэн вздрогнул и нахмурился, глядя на Лань Сичэня и недоумевая, чего тот добивается такими бессмысленными комплиментами. — Лучше всего было бы, если бы его воспитывали родители, — жестко бросил он. Улыбка Лань Сиченя померкла, и он смутился. — Я не хотел этого предполагать, но в итоге, между тобой и… другими, ты, несомненно, лучший выбор. Для Цзян Чэна это означало лишь то, что он лучше грязи. Он отвернулся от Первого Нефрита и решил, что ему нужен воздух. Голова раскалывалась, и он устал от такого количества народа. Он выскользнул через боковой выход и направился в более уединенное место так быстро, как только мог, чувствуя, как алкоголь ударяет в голову вместе со свежим воздухом. Он застонал и оперся на балюстраду, прижимая слишком горячий лоб к прохладному мрамору. Он хотел, чтобы эта ночь закончилась, и он убрался к чертям из Ланьлина. Смех заставил его поднять глаза, и он заметил в темноте две фигуры, обнявшиеся и покачивающиеся под музыку. Белые и черные в лунном свете. Конечно. Цзян Чэн наблюдал, как его бывший шисюн бесстыдно танцует со своим мужем, и пустота в его груди заныла. Он не ревновал, он не хотел таких отношений, у него таких никогда не было и никогда не будет. Это было не для него, и он не собирался привязывать к себе женщину, будучи не в состоянии любить ее или дать ей ту привязанность, которой она заслуживает. В каком-то смысле было благословением то, что Цзинь Гуаншань заставил его подписать договор, по которому он не мог жениться и завести ребенка, ради того чтобы получить доступ к Цзинь Лину. Это облегчило саботаж сватовства, но это означало, что ему придется смириться с тем, что он будет одинок до конца своей жизни, и основная родословная Цзян-Ю прервется на нем. В тот момент он бы сжег весь мир ради Цзинь Лина. Так что нет, он не завидовал тому, что имел Вэй Усянь, он даже был рад тому, что у того было то, что было — хотя почему из всех людей это должен был быть Лань Ванцзи! Цзян Чэн просто хотел, чтобы в его жизни все еще были люди, с которыми он мог бы сбросить ответственность Главы ордена, которые выбирали бы его. Он знал, что никто не выберет в первую очередь кого-то, кто не является супругом или партнером по совершенствованию. Но он хотел кого-то, кто был бы рад просто его видеть и остаться с ним, вместо того, чтобы всегда его бросать. Он хотел кого-то из своего рода, не такого дальнего родственника, как Цзян Шоухай, а кого-то, в чьих жилах текла бы кровь его родителей, чтобы отдать ему Юньмэн Цзян. Что еще было бы приемлемым в свете их жертвы?

— Я вижу, что у тебя на сердце. Я вижу, чего ты хочешь больше всего на свете.

Цзян Чэн вздрогнул и огляделся, услышав странный голос у своего уха. Там никого не было. Цзян Чэн осмотрел местность, сердце колотилось, но он ничего не увидел. Зато он почувствовал странные движения в животе и коснулся его, проклиная и молясь, чтобы они затихли и оставили его в покое. Неужели ему померещился голос? Почему ему было так холодно? Цзян Чэн провел руками по лицу и уставился в темноту. Ему нужно поспать. Кто будет скучать по нему? Цзинь Лин веселился и пил, и не помнил, что просил свою песню. Эти мысли были похожи на капитуляцию, но Цзян Чэн хотел исчезнуть на некоторое время. Перестанет ли мир вращаться, если он это сделает? Нет. Любой, кто заметит его отсутствие, заметит отсутствие Цзян-Цзунчжу или Цзян-Сянду, а не Цзян Чэна. Цзян Чэн направился обратно ко входу.

— Дом — пустое место. Полное воспоминаний и тоски.

Он развернулся, занеся кулак, чтобы ударить того, кто преследовал его, но там снова никого не было. Он застонал и закрыл глаза, откинувшись на стену и сползая на пол. Трещина в черепе повлияла на его разум? Или он наконец сошел с ума? Он так устал. Шаги заставили его поднять глаза, но это были просто Вэй Усянь и Лань Ванцзи, направлявшиеся обратно внутрь. Никто из них не заметил, как он согнулся в темноте, но грудь Цзян Чэна вибрировала от его собственного сердцебиения. Он хотел, чтобы его шисюн заметил его, сел с ним рядом, но у него не было шисюна. Никогда не было. Цзян Чэн был лишь долгом, который нужно было выплатить. Или фигурой, которую нужно было передвинуть через доску. Или телом, которое можно было использовать. Цзян Чэн свернулся калачиком, уткнувшись лицом в колени и пытаясь оттолкнуть воспоминания, но его стены рушились, и он почувствовал призрачный нож, врезающийся в его кожу, руки в волосах, тянущие голову назад, когда его снова и снова насиловали. Его горло болело от фантомных воспоминаний о крике. Его шрамы пульсировали, а голова стучала, он был шаром из боли и ненависти, пронизанным и побежденным. «Позволь мне умереть, — дико подумал он, — позволь мне умереть, и тогда все это прекратится». Что-то внутри него снова шевельнулось, и Цзян Чэн закричал в колени. А потом вскочил и запрыгнул на крышу, прежде чем шум привлек кого-либо. Ему хотелось бежать, бежать как можно дальше и никогда не останавливаться, но он не мог убежать от того, что этот день рождения Цзинь Лина последний, на котором он когда-либо был. Он схватился за голову, опускаясь на колени, чувствуя вибрации музыки под собой. Если он уйдет сейчас, то разочарует Цзинь Лина, и это будет последним воспоминанием о нем в последующие годы. Его дыхание прервалось, и он сглотнул, пытаясь заставить его выровняться, но воздух не достигал его легких, отказываясь поддерживать его жизнь. Не сейчас, не снова, ради всего святого, разве его тело не могло сделать то, что он ему сказал? Неужели он был таким жалким и никчемным, что даже не мог самостоятельно отдышаться? Цзян Чэн упал на бок и снова свернулся калачиком, тяжело дыша и надеясь, что если закроет глаза, то никогда не проснется.

***

Его разбудил громкий крик, и Цзян Чэн вскочил на ноги, прежде чем вспомнил, где находится. Он все еще был на крыше, луна поднялась высоко, и музыка стала тише. Было поздно. Он вздрогнул и обхватил себя руками от дуновения резкого пронизывающего ветра. Должно быть, он был здесь уже несколько часов. Никто не скучал по нему. Смех разнесся по двору, громкий и пьяный, голоса были молодыми, и он сразу узнал один. Цзян Чэн подошел к краю крыши и посмотрел вниз. Цзинь Лин и его друзья были у ближайшего пруда, в котором Лань Цзинъи плескался в воде под смех остальных. Цзинь Лин стоял на воде рядом с ним, плача от смеха. Лань Цзинъи наконец поднялся на ноги. — Ты упал, Цзинъи-гэ! — Ты плохой учитель, Лин-ди! — невнятно пробормотал Лань Цзинъи. — Ты сказал, что это легко. — Это… ну, у Цзю-цзю все выглядит просто. Еще раз, — сказал Цзинь Лин, покачиваясь на месте. Цзян Чэн присел на крышу, чтобы они его не увидели, наблюдая с удивлением и недоверием, как его очень пьяный племянник пытается заставить Лань Цзинъи встать на поверхность воды, пока тот все еще находится в воде. Очевидно, он забыл, что это не сработает, потому что все поверхностное натяжение разрушено. Оуян Цзычжэнь и Лань Сычжуй стояли на краю пруда, Лань Сычжуй обнимал руку Оуян Цзычжэня и хихикал без остановки. Как он вообще дышит? — Тьфу! Ты безнадежен! — закричал Цзинь Лин, когда Лань Цзинъи снова упал на спину. — Я не могу тебя учить. Мне нужен Цзю-цзю. Цзю-цзю! — крикнул он в небо, почти так же, как делал это в детстве. Цзян Чэн не удержался. Он подпрыгнул и замедлил спуск над ними, когда Лань Цзинъи сказал: — Я знаю, ты говоришь, что он приходит, когда бы ты ни позвал, но его нет уже несколько часов, он не собирается… Твою мать! — Лань Цзинъи в недоумении смотрел, как Цзян Чэн приземляется рядом с Цзинь Лином на поверхности воды, словно призванный магией. Цзинь Лин развернулся и просиял, а затем споткнулся о собственные ноги, пытаясь обнять его: — Цзю-цзю! Ты пришел! Цзян Чэн поймал его с рычанием. — Ты пытаешься убить меня сегодня, А-Лин? — требовательно спросил он. К счастью, голова больше не болела. — Не убью Цзю-цзю, никогда не убью Цзю-цзю, — пробормотал Цзинь Лин ему в грудь. — Цзю-цзю — лучше всех. Сердце Цзян Чэна остановилось, и он улыбнулся про себя: — Мальчик, ты очень пьян. — У меня сегодня день рождения! Мне можно! А ты… — Цзинь Лин выпрямился и ткнул пальцем в грудь Цзян Чэна: — Ты ушел! — Я пошел подышать воздухом. — Я ждал тебя. Никому не позволено уйти, пока я не получу свою песню! — … ты шутишь. — Нет-нет! — А-Лин, ты держишь в заложниках кучу глав орденов на своем празднике? — Мн! — Цзинь Лин выглядел таким довольным собой. Цзян Чэн снова взглянул на вход в зал, а затем на других мальчиков, которые тоже гордо улыбались. — О, я сломаю тебе ноги утром, если это правда. Пошли. — Но ходить по воде! — запротестовал Лань Сычжуй, хихикая в волосы Оуян Цзычжэня, в то время как Цзян Чэн схватил Лань Цзынъи за шиворот и поднял на край. — Завтра, — сказал Цзян Чэн, уводя мальчиков от воды и вверх по лестнице. Ему пришлось дважды схватить Лань Цзинъи за руку, чтобы тот не упал через перила. Судя по тому, что Цзян Чэн увидел в Цветочном зале, много кому нужно был лечь спать еще несколько часов назад. Лань Ванцзи сник на своем месте, а Лань Сичэнь спал за своим столом, подперев голову кулаком. Это объясняло, почему мальчики чувствовали себя настолько свободно, чтобы выпить. Вэй Усянь хихикал с Не Хуайсаном и Вэнь Нином в углу, а большинство старших глав ордена были на стадии «не могут встать от опьянения». Тем временем его собственные люди смеялись и танцевали вместе, расслабленные и счастливые среди моря пьяных. — Цзунчжу, — сказал Цинфэн, подходя к нему и осматривая его. Цзян Чэн был уверен, что выглядит неважно, но его телохранитель ничего не сказал. Только убедился, что он не ранен, и бросил на него неодобрительный взгляд, прям как у его бабушки. — Мы не знали, куда ты пошел. — Ты думал, что со мной что-то случилось в Ланьлине? — Всё может случиться где угодно, — ответил Цинфэн, переведя взгляд на Цзинь Лина, обнявшего Цзян Чэна за руку, прижавшего к ней и потиравшегося щекой о его плечо со счастливым лицом. Взгляд Цинфэна немного смягчился, а в глазах ясно читалась нежность, которую весь Юньмэн Цзян питал к его племяннику. — Цзинь-Цзунчжу был совершенно непреклонен: никто не уйдёт, пока ты не вернёшься. — Отлично, я здесь, — сказал Цзян Чэн. — Песня Цзю-цзю! Хочу мою песню, — сказал Цзинь Лин. — Сколько тебе, шесть? — Нет! Мне восемь… нет! Девятнадцать! Мне девятнадцать, и я глава ордена, и я хочу свою песню! — Властный голос Цзинь Лина был бы раздражающим, если бы он не выговаривал тщательно каждое слово, надувшсь. Цзян Чэн закатил глаза и прижал руку к лицу Цзинь Лина, отстраняя его. — Мне тридцать семь, я глава ордена, и я хочу, чтобы вы пошли спать. — Нет постели без песни. — О, пожалуйста, Сянду, — взмолился Оуян Цзычжэнь, выскочив с другой стороны и схватив его за предплечье. — Цзинь Лин утверждает, что эта песня — лучшее, что было на свете, и я хочу ее услышать. — Я тоже! — Лань Сычжуй пританцовывал на месте, словно ему хотелось облегчиться. — Пожалуйста, Сянду! Цзян Чэн открыл рот, чтобы отчитать их, но тут Лань Цзинъи обнял его со спины, промочив насквозь. — Пожалуйста, Цзю-цзю! Пожалуйста. — Как ты меня назвал, малыш? — спросил Цзян Чэн в недоумении. Он чувствовал, как вода из одежды Лань Цзинъи просачивается в его собственную, и холод от сна на крыше вернулся с новой силой. Лань Цзинъи замер, все еще обнимая его сзади. — … Цзян-Сянду. — Лжец! Ты назвал его "Цзю-цзю", как ты смеешь?! — взвизгнул Цзинь Лин, дергая Лань Цзинъи за руку и пытаясь оторвать его от Цзян Чэна, не способного пошевелиться от шока. Краем глаза он видел, как Вэй Усянь, Не Хуайсан и Вэнь Нин с откровенным весельем на лицах наблюдают за детьми, сцепившимися вокруг него, пытающимися удержать его и оттащить друг друга. Его собственные люди старались не смеяться у него на глазах, но даже Цинфэн явно изо всех сил пытался сохранить серьезное выражение лица. — Если ты называешь меня Гэ, я могу называть его Цзю-цзю! — Лань Цзинъи, похоже, решил стоять на своем и продолжать мочить водой прекрасные одежды Цзян Чэна. — Малыш, если ты меня не отпустишь, тебе повезет, если ты доживешь до своего следующего дня рождения, — прорычал Цзян Чэн. — Лин-ди говорит, что ты говоришь такие вещи только тем, кто тебе дорог! Я тебе нравлюсь, Цзю-цзю! — выпалил Лань Цзинъи, сжимая Цзян Чэна мертвой хваткой. — Перестань называть его Цзю-цзю! — крикнул Цзинь Лин, пытаясь схватить Лань Цзинъи, но просто налетел на Цзян Чэна, чуть не сбив его с ног. — А-Лин, черт возьми! — Ты сказал плохое слово, — хихикнул Лань Сычжуй, грозя пальцем Цзян Чэну. — Тебе нужно переписать правила для этого! — Хотел бы я посмотреть, как ты, черт возьми, попытаешься меня заставить, — сказал Цзян Чэн, чувствуя легкую истерику от тесноты и толкотни. Было бы неплохо, если бы кто-нибудь потрудился помочь ему сбежать от четырех идиотов. Но когда Оуян Цзычжэнь начал гладить его волосы, бормоча о том, какие они мягкие, Цзян Чэн сорвался. — Хватит! Отвалите от меня! — он разорвал хватку Лань Цзинъи и оттолкнул остальных троих, выйдя из образованного ими круга, и обернулся, готовый наорать на них. Но вспомнил, что у него есть зрители, даже Лань Сичэнь проснулся, и проглотил свою ярость. Это его последний день рождения Цзинь Лина, он не хотел, чтобы у того остались воспоминания о его крике. Цзян Чэн сдержал свой гнев и издал прерывистый вздох. — Отлично! Ты получишь свою песню, а потом пойдешь спать. Цзинь Лин просиял, добившись своего, и опустился на пол, похлопав рядом с собой и выжидательно глядя на Цзян Чэна. — Спасибо, Цзю-цзю! Давай. Цзян Чэн тяжело вздохнул и опустился рядом с племянником, обнаружив, что остальные трое снова окружили его, выжидающе глядя снизу вверх. Цзинь Лин помахал Шао Хэли, и музыкант быстро сел на пол рядом с ними, а потом и остальная часть свиты Юнмэн Цзюнянь присоединилась. Все они собрались вместе в удобную кучу, ожидающие и счастливые. Это привлекло других гостей ближе, Вэй Усянь, Вэнь Нин и Ни Хуайсан приблизились единой группой. Отлично. Большая аудитория. Момент его мечты. — Давайте покончим с этим, — вздохнул Цзян Чэн, его щеки горели, а тело устало. По крайней мере, закончив песню, он сможет пойти спать. Он кивнул Шао Хэли, и тот начал играть. Цзян Чэн закрыл глаза и сделал глубокий вдох, его носа коснулся запах лотосового масла в волосах Цзинь Лина, запах сырости от Лань Цзинъи, напомнивший ему о дождливых днях дома. Под эту музыку он почти мог представить, что находится на Пристани лотоса, только он и Цзинь Лин в его детской.

https://www.youtube.com/watch?v=VtiRTYR1TKk

— Солнце исчезает, словно воспоминание … Песня была длинной, полной излияний его собственного безутешного горя, способом признаться себе, что он скучал по Вэй Усяню так же сильно, как и по А-Цзе. Это была одна из двух песен, которые он сочинил полностью сам. Две песни, которые никому другому в мире не разрешалось петь. Обе были колыбельными для Цзинь Лина, сочиненными в темноте ночи, когда тот не мог успокоиться, а Цзян Чэн мерил шагами доки с ним на руках. Позже первая песня стала Колыбельной Пристани Лотоса. — Но почему я думаю о тебе, когда идет дождь? Когда небо начинает смывать все эти пятна… Эта песня, вторая, была гораздо более личной, и Цзян Чэн знал, что она слишком много выдает. Но Цзинь Лин любил ее и просил снова и снова. Вот почему Цзян Чэн никогда не менял текст, несмотря на заявление Вэй Усяня, что они не семья и никогда ею не были. Это была песня Цзинь Лина, и это была единственная причина. — Когда я в темноте, я думаю о твоем свете. И словах, которые ты говорила в наши отчаянные ночи… Не было никакой ошибки в том, что вот это касалось только А-Цзэ или даже в первую очередь ее, потому что горе Цзян Чэна по ней было таким простым. С А-Цзэ это была боль, чистая и незапятнанная негативными эмоциями, никаких сомнений в том, как сильно он ее любил, и почти никаких сомнений в том, как сильно она любила его. Цзян Чэн почувствовал, как Цзинь Лин положил голову на его плечо, тихо подпевая. Цзян Чэн впитывал его крепкое тепло и старался не думать о том, что никогда не увидит, как он вырастет в по-настоящему главу ордена. Никогда не увидит, как он женится или заведет детей… Его голос задрожал, но он сжал кулаки и заставил его литься ровно, не открывая глаз. — Здесь я один думаю о тебе, Как наш мир перевернулся. В темноте я думаю о тебе, Когда идет дождь. Шао Хэли позволил последней ноте скользнуть, и она поплыла в воздухе в мягкой тишине. Цзян Чэн открыл глаза и посмотрел на Цзинь Лина, спящего на его плече. Быстрый взгляд показал, что остальные трое мальчиков также спали в куче, даже другие гости спали. Он закатил глаза и поманил своих Змей, велев Цинфэну взять Цзинь Лина. — Отнеси его в постель, — сказал он, придерживая голову Цзинь Лина. Цинфэн кивнул, выглядя напрягшись от солидного веса Цзинь Лина, а Цзян Чэн повернулся, чтобы убедиться, что у остальных троих тоже есть кто-то, кто отнесет их в постель. Лань Ванцзи уже поднимал Лань Сычжуя, свернувшегося калачиком и обхватившего его шею рукой. Цзян Чэн был уверен, что слышал, как ребенок пробормотал во сне "богатый гэ-гэ", и это что-то сделало с лицом Лань Ванцзи… что-то, похожее на улыбку. Лань Сичэнь поднял Лань Цзинъи, а адепт Оуяна подхватил Оуяна Цзычжэня. Удовлетворенный тем, что четверо детишек были разобраны, Цзян Чэн повернулся, готовый последовать за Цинфэном… и едва не наткнулся прямо на Вэй Усяня. Он отпрянул, дезориентированный тем, что оказался так близко, а его разум в мельчайших подробностях воспроизвел в памяти, как нежно рука Вэй Усяня смахнула слезу и положила конец всему между ними. У Вэй Усяня был странный взгляд, глаза были красными и блестящими, как будто он собирался заплакать. — Цзян Чэн, — начал он, но Цзян Чэн не хотел ничего слышать от него. Не хотел, чтобы Вэй Усянь испортил песню Цзинь Лина, даже если он никогда больше ее не споет. — Нет, — сказал он, стараясь говорить спокойно. Вэй Усянь замер, все еще с открытым ртом. Цзян Чэн сглотнул, избегая его взгляда, и прошел мимо. Бай Рэнци подошла к нему и взяла за локоть, поддерживая его. — Куда ты ушел? — Вздремнул на крыше, — пробормотал он, потому что не был настроен лгать. Бай Рэнци ничего не сказала, но крепче сжала руку. Слуги Цзинь открыли двери в спальню Цзинь Лина, и они последовали за Цинфэном внутрь. Тот положил Цзинь Лина на кровать, а Цзян Чэн сел рядом с его головой, снимая золотые монеты и косы. Он провел пальцами по волосам и, когда те распустились, Цзинь Лин замурлыкал, перекатился на бок и свернулся калачиком. Фея вытянулась у него за спиной, устроив голову на шее. Цзян Чэн улыбнулся и взъерошил ему волосы, прежде чем встать на ноги и потушить свет. Он обернулся, глядя на Цзинь Лина, храпящего, взрослого, пьяного и счастливого. Это было все, на что он мог надеяться, когда девятнадцать лет назад подписал договор с Цзинь Гуаншанем. Цзинь Лин того стоил. Что-то внутри него снова шевельнулось, и он прижал руку к животу. Вернулся назад и наклонился к Цзинь Лину, чтобы прошептать ему на ухо. — Я люблю тебя, А-Лин.