For What, For All But Myself

Быть Главой — тяжелая работа. Справедливости ради, Цзинь Лин никогда и не думал, что это легко: Цзю-цзю и Шу-шу позволяли ему учиться у них под локтем с раннего возраста, и не ограждали от сложностей работы. Он всегда знал, что будет тяжело, но надеялся, что сможет справиться, когда станет старше и у него будет время всему научиться у Шу-шу. Ну, так себе вышло. Затем он надеялся, что почти четырех лет, которые Цзю-цзю смог выжать для него, будет достаточно, особенно когда ему разрешили быть тенью Лань Цижэня, которого Цзю-цзю, похоже, любил так же сильно, как и любого другого человека не из Юньмэн Цзян. Лань Цижэнь был жестким, но в конечном счете основательным учителем. Когда Цзинь Лин наконец полностью взял на себя управление, он надеялся, что всего, что он уже узнал, будет достаточно. Это было… это оказалось не так. Он был подготовлен Цзю-цзю и Лань Цижэнем настолько, насколько возможно, но это все равно не сделало работу легкой. Было так много бумаг, но они могли бы быть намного лучше и подробнее, и Цзинь Лин об этом знал. Его переписи начнутся только в следующем году, а до тех пор он чувствовал, будто имеет только боковое зрение. Поэтому, несмотря ни на что, регулярно отправлял Цзю-цзю письма с просьбой о помощи. Но ему и Цзю-цзю необходимо было быть очень, очень осторожными в общении. Последнее, что им было нужно — это, чтобы какой-то старейшина с претензией на трон Цзинь, предположил, что Цзинь Лин лишь марионетка своего гораздо более могущественного Цзю-цзю, или слишком на него полагается. Это сделает Цзинь Лина слабым в чужих глазах, а значит уязвимым. Кроме того, под ударом окажется и Юньмэн Цзян, чего Цзинь Лин не хотел бы ни за что на свете. Цзю-цзю пытался скрыть от Цзинь Лина самые тяжелые последствия разрушения Пристани Лотоса, но Цзинь Лин дураком не был и не мог не заметить мрачного настроения своего Цзю-цзю в годовщину. Никто не осмеливался принести Цзю-цзю работу на годовщину. Цзинь Лин ненавидел видеть своего Цзю-цзю грустным и любил Пристань Лотоса всем сердцем, поэтому был полон решимости выполнять свою работу Главы так, чтобы никто не бросил угрожающий взгляд в сторону Юньмэн Цзян из-за него. Вот почему он решил никому не говорить, что весьма удивился и немного обеспокоился, осознав, что не слышал о Цзю-цзю целую неделю. Он никогда не оставался так долго без письма от него с тех пор, как пал Шушу. Не желая выглядеть встревоженным ребенком и вызвать у кого-либо подозрения, он оставил свое беспокойство при себе и сказал себе, что скоро услышит. Пришла зима, и Цзю-цзю, вероятно, занят, ибо в прошлом месяце, когда он пришел на день рождения Цзинь Лина, у него явно было что-то на уме.

***

Когда прошло уже две недели и наступила третья, Цзинь Лин начал беспокоиться всерьез. Он регулярно отправлял письма, но не получал никаких ответов, даже сообщений от Цзян Шоухая о том, что Цзю-цзю занят или болен, или еще о чем-то, из-за чего он не может написать. Это было просто ненормально, к тому же до него дошел слух, что Юньмэн Цзян отозвал всех своих адептов обратно в Пристань Лотоса. Почему Цзю-цзю вернул всех домой? Для команд было обычным делом возвращаться на зиму, однако они приходили и уходили по мере необходимости. Но сейчас это выглядело так, будто он специально собирал их в одном месте. Почему? Юньмэну угрожало что-то, о чем Цзю-цзю не говорил Цзинь Лину? Содержание писем, которые он получал, пока они не прекратились, тоже было немного странным. Обычно Цзю-цзю вел себя очень по-деловому, его письма выглядели как письма между Главами Орденов, переписывающихся о политике, но он показал Цзинь Лину, как читать между строк. К тому же Цзинь Лин достаточно хорошо знал своего Цзю-цзю, чтобы замечать характерное для его манеры суетливое беспокойство о безопасности. Но последние несколько писем были отвлеченными, даже беспорядочными по сравнению с тщательной и продуманной каллиграфией Цзю-цзю. В них он сначала комментировал одно, а затем что-то совершенно не относящееся к делу, словно не мог собраться с мыслями или был слишком занят. Было больше суеты, чем когда-либо; Цзю-цзю писал о том, что Цзинь Лину следует есть, а что нет, сколько слоев одежды надевать на ночную охоту, и комментарии о способах обеспечения своей безопасности во время охоты. Ничего необычного, но Цзю-цзю редко демонстрировал это так открыто. Цзинь Лина раздражало, что с ним снова обращаются как с ребенком, пока письма не прекратились, и он не почувствовал, что пропустил ступеньку, спускаясь по лестнице. Большой лестничный пролет. Он не хотел в этом признаваться, но ему было нужно как можно больше советов Цзю-цзю. И пусть прямо сейчас в них не было необходимости, Цзинь Лин все равно скучал по нему.

***

После своего дня рождения, о котором у него были… интересные воспоминания, ему пришлось извиняться. Было очень забавно наблюдать, как Лань Цзинъи кланяется так низко, что его чуть не стошнило с похмелья, и извиняется за то, что назвал Цзю-цзю — «цзю-цзю». Оуян Цзычжэнь пробормотал собственные извинения за попытку поиграть с волосами Цзю-цзю, а Лань Сычжуй был слишком похмельным, чтобы вообще что-либо говорить или делать, но очень сожалел о том, что пытался выстроить линию общения с Цзю-цзю. Вэй Усянь сказал ему, что было забавно наблюдать, как они боролись за внимание Цзян Чэна, в то время как Цзю-цзю выглядел готовым убить их. Удивительно, что ни на кого не накричали, ни тогда, ни на следующее утро. Но Цзю-цзю ворвался в его спальню с гребаным гонгом тем гребаным утром и все вернул на круги своя. Тот, кто говорит, что у Цзю-цзю нет чувства юмора, на самом деле никогда не удосужился провести с ним хоть немного времени.

***

Когда они расстались, Цзинь Лин крепко обнял Цзю-цзю, поняв за последние пару лет, что если обнимет его, то получит в десять раз больше. Когда ему исполнилось одиннадцать, он решил, что объятия прекратились, потому что он стал для них слишком взрослым. Но потом он понял, что цзю-цзю прекратил его обнимать, потому что это прекратил он, Цзинь Лин. Истории, которые Вэй Усянь рассказал за последние пару лет, объяснили ему те вещи, которых он никогда не понимал. Например, тот факт, что его цзю-цзю был осторожен с его чувствами по сотне причин, которые не имели никакого отношения к самому Цзинь Лину, и если бы он был более открыт к нему, Цзю-цзю бы действительно это оценил. Объятие явно застало Цзю-цзю врасплох, но затем он обхватил Цзинь Лина и крепко сжал его. Несмотря на то, что Цзинь Лин был теперь крупнее, это было все то же объятие, что он помнил ребенком. То, которое говорило ему, что он всегда в безопасности, пока рядом с ним Цзю-цзю. Когда они отстранились, Цзинь Лин подумал, что у Цзю-цзю немного забавное выражение лица. «Береги себя, А-Лин». Цзинь Лин нахмурился, глядя на свой стол и перебирая пальцами кисть, и размышлял о том, почему эти последние слова вдруг вспомнились ему. "Береги себя, А-Лин". Когда это Цзю-цзю говорил подобные слова? "Позаботься…" Он уронил кисть, когда вспомнил. Цзю-цзю сказал «береги себя» после того, как Вэй Усянь и Лань Ванцзи покинули храм Гуаньинь. Когда отказался от надежды когда-либо вернуть Вэй Усяня. — Береги себя, А-Лин. Он не получал известий от Цзю-цзю уже три недели. — Я оправляюсь в Пристань Лотоса, один. Все срочное буду посылать бабочкой, — приняв решение, он встал из-за стола. Поймал удивленный взгляд своего помощника, но тот знал, что спорить не стоит. Цзинь Лин легко собрался и отправился за Суйхуа, не задумываясь. Если цзю-цзю не пишет ему, значит, что-то происходит. А хорошее или плохое — Цзинь Лин узнает.

***

Он сошел с меча у ворот Пристани Лотоса Гораздо ближе к главной резиденции, чем любой другой практикующий осмелился бы подойти, но у него всегда были особые привилегии, и сейчас отказываться от них он не собирался. Вложив Суйхуа в ножны, Цзинь Лин вошел в орден, улыбаясь приветствующим его людям и чувствуя себя так, словно вернулся домой. Он развернулся, чтобы пойти в кабинет Цзю-цзю, но тут из ниоткуда материализовался Цзян Шоухай, заставив его вздрогнуть. — Цзинь-Цзунчжу! Мы тебя не ждали! — Я знаю, но я давно не слышал ничего от Цзю-цзю и хотел убедиться, что все в порядке, — Цзинь Лин слегка покраснел, но Цзян Шоухай одарил его добродушной улыбкой. — В последнее время твой Цзю-цзю очень занят из-за обязанностей Сянду, и сейчас его здесь нет, — сказал он. — Я могу подождать, пока он вернется? — Я не уверен, он имеет дело с пограничным спором на востоке. — Ну, скажи ему, что я здесь, и спроси, когда он вернется. Можешь воспользоваться одной из моих бабочек, — сказал Цзинь Лин, роясь в рукаве в поисках. — Я… да, конечно, — тихо ответил Цзян Шоухай. Цзинь Лин передал бабочку и заметил, что Цзян Шоухай выглядит усталым и бледным. Обычно тот был ответственным за орден в отсутствие Цзю-цзю, но Цзинь Лин никогда не видел его таким уставшим. Ему пришло в голову, что, возможно, происходит что-то еще, но Цзян Шоухай никогда раньше не лгал ему, и казалось нелепым, что начнет сейчас. — Хочешь пообедать, Цзинь-Цзунчжу? — Да, пожалуйста, но не называй меня Цзунчжу, Бьяогэ, это странно! Улыбка Цзян Шоухая стала шире: — Ну тогда, А-Лин, сяо-танди, я думаю, что в зале должны быть люди, которые еще не закончили есть. Я сейчас отправлю бабочку. Цзинь Лин кивнул и повернулся в другую сторону, направляясь к трапезной, в которой заметил несколько знакомых лиц, обедающих вместе: Шао Хэли, Сян Хуан и Гао Чанъин. Все они поприветствовали его с радостью, и он почувствовал льющуюся на него нежность, которую не получал от своих адептов в Ланьлин Цзинь. Он вырос в Пристани Лотоса, некоторые из адептов играли с ним, когда он был ребенком, помогали ему, когда он попадал в беду, подбадривали, когда побеждал в соревнованиях. — Садись с нами! — Гао Чанъин поманила его веером, и Цзинь Лин опустился на колени между Шао Хэли и Сян Хуаном, улыбаясь им и чувствуя, как расслабляются плечи. — Как Ланьлин Цзинь? — спросил Шао Хэли. Цзинь Лин поднял нос и выпятил подбородок, преувеличенно подражая Цзю-цзю, заслужив смех, а потом расслабился и ответил: — Хорошо, все тихо. — На этой неделе покушений не было? — Нет, — Цзинь Лин закатил глаза. — Хорошо. Жаль, что тебе не предложили Змей или Пауков или… как бы ты их назвал? Лепестками? — Шао Хэли усмехнулся ему. — Замолчи! — рявкнул Цзинь Лин. — Конечно, я бы так их не назвал, но моя прабабушка никогда бы мне их и не дала. Я всего лишь сын дочери ее дочери. Я не имею для нее значения. Ее любимой дочерью была моя вайпо, а Цзю-цзю был так близок ей, что она отдала ему Змей, и то только на время войны. Но потом они должны были вернуться и забрать Цзыдянь с собой. Но Цинфэн и Пинъань отказались оставить его, а Цзыдянь выбрал Цзю-цзю вместо Цзэнвайцзуму. — Вот и правильно! — воскликнул Шао Хэли, торжествующе подняв кулак, и все рассмеялись. — Я слышал, что Цзю-цзю недавно отозвал всех обратно. Для чего? — Цзинь Лин огляделся, задержавшись взглядом на Гао Чанъин и Шао Хэли. У обоих были худые лица, и по ним было легко прочитать ложь. — А, это. Да, Цзунчжу отозвал всех для проведения новой переписи. — Новой? — недоверчиво переспросил Цзинь Лин. — Сколько ему ещё нужно? — Он пересматривает подразделения Юньмэн Цзян и то, как перемещаются команды. Он хотел заново централизовать систему. Большинство команд и маршрутов, по которым они ходят, существуют уже не менее пятнадцати лет, но Юньмэн сейчас совсем другой. — О. — Это действительно звучало как что-то, что мог бы сделать Цзю-цзю. — Я думал, что, может быть, что-то не так. — Вовсе нет, — сказал Шао Хэли. — Здесь тихо, хотя это может быть потому, что Цзунчжу в последнее время почти не появлялся. Мы практически брошены на произвол судьбы! Цзинь Лин нахмурился. — Правда? — Мн, — Шао Хэли кивнул, но Гао Чанъин шлепнула его: — Ой! — Не преувеличивай, ты его напугаешь! — Гао Чанъин закатила глаза и покачала головой. — Это было всего лишь в прошлом месяце. Он был очень занят, поэтому мы нечасто его видели, но это не что-то необычное. Мы так же мало его видели, когда умер предыдущий Цзинь-Цзунчжу, и он помогал тебе в Ланьлине. — Но сейчас он мне не помогает, и я не слышал от него ничего в последние несколько недель. Очень странно, что он даже не сказал мне, что будет отсутствовать, — сказал Цзинь Лин, накладывая себе еду. Сян Хуан поставил свою миску и показал жестами: «Я думаю, он отвлекся. По словам тетушки Бинсюэ, в приюте с детьми он провел не так много времени. А на прошлой неделе не уделил времени Инь Дандан, когда та была расстроена». Цзинь Лин нахмурился, находя обе эти вещи очень необычными. У него было не так много времени, чтобы уделить его своим людям, но он старался, и теперь, будучи в том же положении, Цзинь Лин оценил, как много делал Цзю-цзю. — Кто-нибудь из вас говорил с ним? Все покачали головами. — Цзян Шоухай ведет себя как тигрица, — сказал Шао Хэли. — Единственный способ узнать, что Глава где-то рядом, — это окно его кабинета. Я напеваю ему свои сладкие песни и надеюсь, что дорогой Цзунчжу однажды поймет глубину моей любви к нему. Он драматично вздохнул, хлопая ресницами, глядя на скривившегося Цзинь Лина. — Ладно, но все равно! Сегодня я пытался заставить его подойти к окну и накричать на меня. Я знал, что он был в своем кабинете, и пел свои самые бесстыдные песенки, но у меня ничего не вышло. «Может, ты потерял хватку», — сказал Сян Хуан с усмешкой. Шао Хэли схватился за сердце, а затем прожестикулировал грубое слово в ответ. Сян Хуан изобразил, что хватает слово в воздухе, и целует руку. Цзинь Лин закатил глаза, и нахмурился, глядя на Шао Хэли. — Ты сказал, что сделал это сегодня? — Мн. — Когда ты его видел? Шао Хели моргнул и пожал плечами: — Примерно… может быть, шичен назад? Хотя на самом деле я его не видел, только что его окно открыто, а это обычно означает, что он там. Цзинь Лин открыл рот, чтобы поведать то, что Цзян Шоухай сказал ему об отсутствии Цзю-цзю, но остановился, размышляя. Зачем Цзян Шоухаю лгать ему? Должна быть веская причина и прежде, чем подозревать что-то зловещее, он должен узнать больше. Цзян Шоухай не раз спасал ему жизнь на ночных охотах, когда Цзю-цзю не мог пойти с ним. Цзинь Лин доверял Цзян Шоухаю почти так же сильно, как и Цзю-цзю. По всей вероятности, Цзян Шоухай мог лгать только по приказу. Цзю-цзю притворяется, что его здесь нет? Сян Хуан похлопал Цзинь Лина по плечу, привлекая внимание, а затем спросил жестом: «С Цзунчжу все в порядке, да?» Цзинь Лин кивнул, затем пожал плечами и ответил то же жестом: «Вероятно. Я не вижу причин, по которым он не может быть в порядке». Адепты переглянулись, и с появившимся на лицах беспокойством посмотрели в сторону семейной резиденции. Юньмэн Цзян был гораздо более открытым, чем Ланьлин Цзинь или Гусу Лань, но резиденция все еще была местом, куда могла зайти только семья. Это означало, что когда Цзинь Лина не было рядом, Цзю-цзю был предоставлен самому себе. — Кто-нибудь еще заходил к Цзю-цзю в последнее время? — спросил Цзинь Лин. — Вэй Усянь или Не Хуайсан? — Я слышал, что Вэй-цаньбэй был замечен в северном регионе пару месяцев назад, но сюда, как обычно, не добрался. А Не-Цзунчжу не появлялся уже много лет, — ответила Гао Чанъин. Цзинь Лин фыркнул, но не удивился. Он знал, что его да-цзю все еще избегает Пристани Лотоса и Цзю-цзю, как чумы, и знал, что Цзю-цзю это ранит. Но эти идиоты не будут разговаривать друг с другом. Вспоминая то, что было сказано между ними в храме Гуаньинь — лицо Цзинь Лина горело каждый раз, когда он думал об этом — он был уверен, что они неправильно поняли друг друга, но ничего из того, что он им говорил, не имело значения. Он не мог заставить Вэй Усяня понять, что говорить Цзю-цзю оставить это в прошлом было так же отвратительно, как и то, что он больше не хочет быть семьей. А Цзю-цзю не слушал никаких настойчивых заявлений о том, что если он только протянет руку, Вэй Усянь придет. Они оба были убеждены, что один был счастливее без другого, и это расстраивало Цзинь Лина до безумия. Однако после его последней попытки на его дне рождения заставить Цзю-цзю хотя бы поговорить с Вэй Усянем, он оказался втянут в разговор с Бай Рэнци, и та ясно дала понять, что давление на Цзю-цзю в вопросе примирения с Вэй Усянем только оттолкнет его. Она предупредила его, что разговоры о Вэй Усяне только заставят Цзю-цзю думать, что Цзинь Лин предпочитает ему Вэй Усяня. Цзинь Лин хотел отбросить эту идею, но не мог притворяться, что не понимает ее. Он чувствовал это каждый раз, когда Цзю-цзю превозносил достоинства Сунь Сифэн… стерва. Поэтому он пытался заверить Цзю-цзю в своей преданности все время, что они были вместе на его дне рождения. Цзинь Лин знал, что значит чувствовать себя одиноким и нежеланным. И никогда не хотел, чтобы его Цзю-цзю — тот, кто крепко обнимал его, когда он был напуган, человек, который все бросил бы ради него — чувствовал себя так. Шао Хэли провел большим пальцем по лбу Цзинь Лина в своей лениво-ласковой манере, заставив его вздрогнуть. — У тебя появятся морщины, если ты будешь все время так хмуриться. Посмотри на Цзунчжу, его лицо не знает, что делать, когда он не хмурится. За это он получил пощечину от Цзинь Лина и Гао Чанъин. — Кто-нибудь еще посещал Цзю-цзю? — За последний месяц — нет. Цзинь Лин кивнул. Все это было странно, но пока ничего особо тревожного. Тем не менее, он решил провести небольшое расследование. В худшем случае он разозлит Цзю-цзю за то, что придумал проблему, но если что-то действительно происходит… Сян Хуан взволнованно замахал руками, чтобы привлечь их внимание, его руки быстро мелькали в воздухе в жестах. «Может быть, Цзунчжу влюбился и проводит с этим человеком все свое время! — Пауза, в которой он заметил все их сомневающиеся выражения лиц, и добавил: — Или он влюблен и паникует из-за этого в своем кабинете так сильно, что не может работать?» Цзинь Лин рассмеялся.

***

— Мне жаль, Сяо-танди, но Цзунчжу не вернется еще пару недель. Он советует тебе вернуться в Ланьлин и напишет тебе, как только сможет, — сказал Цзян Шоухай. — Что может занять недели и почему он не захотел обсудить это здесь? — потребовал ответа Цзинь Лин, внимательно наблюдая за лицом Цзян Шоухая. — Если это так важно, они должны были сами прийти к нему. — Они так и сделали, и он согласился поехать и посмотреть на ситуацию своими глазами. Цзинь Лин сглотнул. Он не мог понять, лгал ли ему Цзян Шоухай, и это сбивало с толку, но он помнил о том, что Шао Хэли рассказал ему об окне кабинета Цзю-цзю. Оно было открыто только тогда, когда Цзю-цзю был там. Кабинет располагался на границе между семейной резиденцией и остальной частью ордена и имел две двери, чтобы Цзю-цзю мог перейти из резиденции в орден, не позволяя никому другому пересекать границу. Бабушка Мэйхуэй как-то рассказала Цзинь Лину, что Цзю-цзю перенес кабинет с его первоначального места, к центру ордена, чтобы оставаться как можно ближе к малышу Цзинь Лину. Было унизительно узнать об этом, но Цзинь Лин не мог притворяться, что он этого не ценит. Это объясняло, почему Цзю-цзю всегда был на месте, в то время как его Шушу обычно не было в его кабинете. — Хорошо, я вернусь в Ланьлин, — сказал он, и облегчение Цзян Шоухая отразилось на его лице. — Могу я остаться на ночь? Я слишком устал, чтобы лететь обратно сегодня. — Конечно, Цзунчжу сломал бы мне ноги, если бы ты сделал что-нибудь другое, — он улыбнулся и похлопал Цзинь Лина по руке: — Я слышал, что Орхидеи проводят спарринг на тренировочной площадке. Почему бы тебе не пойти посмотреть на них до ужина? Это была очевидная попытка отвлечения, но Цзинь Лин не возражал. Ему нужно было подумать — и он действительно хотел посмотреть на спарринг Орхидей. Цзю-цзю создал довольно много групп заклинателей, которые путешествовали и разбирались с проблемами, и Орхидеи определенно были его фаворитами. Группа, состоящая исключительно из женщин-заклинателей, шумных и озорных, и Цзинь Лин отдал бы большую часть богатства Ланьлин Цзинь, чтобы увидеть, как Орхидеи разбираются с такими людьми, как Яо-Цзунчжу или даже Лань Цижэнь. Их ци отклонилась бы меньше чем за день. Он ухмыльнулся, поспешив застать их спарринг. Он обнаружил большую толпу адептов, старших и младших, детей ордена и подкидышей постарше, собравшихся вокруг тренировочной арены, подбадривающих сражающихся Орхидей. Сегодня тех было четверо, каждая в своем отличительном туманном сине-фиолетовом оттенке, сделанном из очень специфической смеси красителей, которую Цзю-цзю постановил использовать только для них и который носили только они. Цзинь Лин усмехнулся, когда одна из них сделала особенно изящный взмах своим мечом, заставив двух других упасть на землю, чтобы избежать удара. — Поучите их, Сифэн-цзе! — закричал один шиди. Цзинь Лин посмотрел на ребенка с недоверием, — Он только что сказал…? — Он резко откинул голову назад, чтобы как следует рассмотреть четырех Орхидей. Их глава Хоу Миньюэ, Лей Ся, которая осталась в Пристани Лотоса, чтобы растить своих детей, Тан Чунтао, которая владела двусторонним мечом, и… Нет! Четвертая Орхидея была самой молодой, всего на два года старше его, со скучающим лицом даже во время боя. Ее меч, этот чертов фиолетовый меч, сверкнул на солнце, когда она пригнулась и кинулась к Хоу Миньюэ. Цзинь Лин наблюдал, крепко сжимая Суйхуа в кулаке, ярость клокотала внутри него. Цзю-цзю сделал Сунь Сифэн Орхидеей Юньмэн Цзян. Цзинь Лин хотелось вытащить свой меч и бросить ей вызов, избить ее за то, что она посмела… быть столь любимой Цзю-цзю, хотя была такой змеей! Сунь Сифэн увернулась от атаки, повернулась и встретилась с ним взглядом. Она замерла, глядя прямо на него, и выпрямилась. — Вы посмотрите, кто это, — громко протянула она, заставив других Орхидей остановиться и обернуться на напрягшегося Цзинь Лина. — Цзинь-Цзунчжу соизволил почтить Пристань Лотоса своим присутствием. — Ты! — прорычал Цзинь Лин, указывая на нее Суньхуа. — Какого черта ты в этой форме? Сунь Сифэн изобразила на лице шок, а затем вернулась к своему самодовольно-скучливому выражению лица. — Думаю, это значит, что теперь я Орхидея. Тебе никто не сказал? Нет, Цзю-цзю ему ничего не сказал, и он был из-за этого в ярости. — Ревнуешь? — промурлыкала Сунь Сифэн. — Нет! — рявкнул Цзинь Лин. — Кто ревнует? — Отличная попытка. — О нет, вы двое, не надо! — Хоу Миньюэ шагнула вперед, подняв меч между ними. — Как Цзунчжу говорил вам обоим сто раз, — не начинайте дерьмо, потому что я его закончу. В его отсутствие я возьму на себя эту обязанность и доброй не буду. Хоу Миньюэ окинула взглядом их обоих, ее светло-карие глаза сверкали на солнце. — Сунь Сифэн, теперь ты Орхидея, а мы не продолжаем мелочное соперничество с товарищами-заклинателями. Ты поняла? Сунь Сифэн вздохнула, угрюмо надувшись, но кивнула: — Да, шицзе. — А ты, Цзинь-Цзунчжу, — Хоу Миньюэ повернулся к вздрогнувшему Цзинь Лину. — Я не могу приказывать тебе, поскольку ты занимаешь уважаемое положение главы ордена, но предупреждаю тебя: если ты не будешь вести себя так, как хотел бы твой Цзю-цзю, он об этом узнает. И, как мы все знаем, его разочарование — судьба, которую никто не желал бы. Раздался тихий шепот согласия, а Цзинь Лин покраснел, смущенный тем, что с ним так разговаривают. Было менее неловко получать лекции от Лань Цижэня. Он опустил меч и склонил голову. — Да. — Хорошо. Теперь, — Хоу Миньюэ махнула рукой трем другим Орхидеям, не сводя глаз с Цзинь Лина. — Ты некоторое время отсутствовал, Цзинь-Цзунчжу, учился у Лань и Старейшины Илина. — Он предпочитает «Вэй Усянь», — сказал Цзинь Лин, выходя на пыльную землю и обнажая меч. Хоу Миньюэ глазами проследила за его движениями, усмехнувшись с легким презрением. — Уверена в этом, — она рассекла воздух клинком и встала в свою первую стойку. — Давай посмотрим, научили ли они тебя чему-нибудь полезному. ...Цзинь Лин получал по заднице, но его это не особенно волновало. Если ему и предстояло проиграть, то он мог проиграть Хоу Миньюэ и гордиться тем, как долго длилась схватка. Особенно когда она похвалила его комбинацию стилей, которая была его собственным изобретением: Юньмэн, Ланьлин, Мэйшань с небольшим добавлением Гусу. Ему нравилось думать, что он извлек максимум пользы из всех частей своей жизни, которые ему достались.

***

Если и было хоть одно преимущество в том, чтобы иметь Вэй Усяня в качестве да-цзю, так это то, что он дал Цзинь Лину множество уроков по нетрадиционным методам совершенствования. Они оба согласились, что не расскажут Цзян Чэну об этом, по крайней мере, до тех пор пока тот не будет меньше нервничать по этому поводу. Цзинь Лин не стал указывать на то, что у Юньмэн Цзян больше нетрадиционных заклинателей, чем где-либо еще, и что проблема именно в темном совершенствовании Вэй Усяня. Его Цзю-цзю не был таким уж мелочным… в основном. По крайней мере, страх Цзю-цзю заключался в том, что Вэй Усянь мог посчитать безобидным то, что на самом деле было очень опасным. В любом случае, Цзинь Лин упорно трудился над созданием своего бумажного человечка, думая о том, что это такой же хороший способ, как и любой другой. ...Он пошел в комнату Цзю-цзю, но дверь была запечатана. Не так уж чтобы совсем неожиданно, но у Цзинь Лина не было причин думать, что это необычно, учитывая, как Цзю-цзю охранял свою личную жизнь. Поэтому он пожал плечами и вернулся в свою комнату неподалёку, и занялся созданием бумажного человечка, оставив свою собственную дверь приоткрытой, чтобы слышать, если кто-то придет или уйдет. Ещё он заметил, что не было никаких признаков Змей, а они никогда не оставались в Пристани Лотоса, если Цзю-цзю ее покидал. — А-Лин? Цзинь Лин вздрогнул и, обернувшись, скинул своего бумажного человечка. — Бабушка! Бабушка Мэйхуэй улыбнулась ему и протянула руки для объятий, и он с радостью ей ответил. — Посмотри на себя, каким высоким ты стал! — воскликнула она. — Ты, должно быть, уже выше А-Чэна. — Почти, — нахально заявил он. — Цзю-цзю это ненавидит! — Не будь глупым, А-Чэн не стал бы ненавидеть своего маленького мальчика, — сказала бабушка Мэйхуэй, сильно похлопав его по щеке. Она была намного ниже его ростом, но в ней была настоящая сила. Она жила в Юньмэне с тех пор, как его дедушка был маленьким, и шутила, что она была здесь самой старой вещью после того, как все сгорело. — Я принесла тебе кое-что с кухни. Она протянула ему маленький поднос. — Ты сделала мне nuòmǐcí! — Конечно. — Спасибо, бабушка! — Цзинь Лин нырнул к подносу. Хоть он и глава ордена, но никогда не будет слишком важным для стряпни бабушки Мэйхуэй. Бабушка Мэйхуэй усмехнулась, подхватила второй поднос и закрыла за собой дверь, пока Цзинь Лин вдыхал восхитительный аромат. Откусив мягкий липкий шарик, чувствуя, как сладкий вкус пасты из семян лотоса взрывается у него во рту, он счастливо жевал в течение минуты, и вдруг замер. Почему бабушка несла два подноса? Он обернулся и понял, что она закрыла его дверь. Она…? Цзинь Лин нырнул за своим бумажным человечком, сел на кровать, быстро направляя в него свою энергию и сосредотачиваясь на том, чтобы поместить свое сознание внутрь. Он моргнул, его зрение раздвоилось, и он увидел, как его собственное лицо надвигается на него, когда он взял бумажного человечка. Он упустил то, что его тело может и не остаться в сидячем положении, но у него не было времени беспокоиться об этом. Он бросился к двери, проклиная свою невнимательность и двигаясь так быстро, как только мог, не порвав бумагу. Все было настолько большим, и он не был готов к тому, сколько времени ему потребуется, чтобы дойти по коридору к спальне Цзю-цзю. Но когда он добрался до нее, то услышал, как внутри разговаривает бабушка Мэйхуэй. — Просто съешь немного, А-Чэн, я приготовила твои любимые, — говорила она мягким тоном. Ответа Цзинь Лин не услышал. Он попытался протиснуться под дверью, но столкнулся с невидимым барьером. Дверь была запечатана, а Цзинь Лин из-за своей жадности не подумал об окне, чтобы попасть внутрь. Проклятье! — Ты выглядишь таким худым, А-Чэн. Да, именно худым! Тебе нужно есть, чтобы поддерживать силы. Пожалуйста, ради меня? Бабушка Мэйхуэй пустила в ход свое лучшее оружие против Цзю-цзю, и это не означало ничего хорошего. — Не беспокойся об А-Лине, он наслаждается своими угощениями, — сказала бабушка, и Цзинь Лин почувствовал себя несколько оскорбленным тем, что его так легко отвлечь. Он ведь достаточно быстро понял, не так ли? Он прижался к двери, пытаясь услышать голос своего Цзю-цзю. — Он вообще не должен быть здесь, — голос Цзю-цзю звучал хрипло и устало. У Цзинь Лина все провалилось в животе. — Мы позаботимся о том, чтобы он ушел утром, хотя, может быть, было бы лучше, если бы он остался, а ты… — Нет! — прорычал Цзю-цзю. — Он должен уйти. Я не могу рисковать. — А-Чэн, он хотел бы помочь. — Мне не нужна его помощь, у него и без меня достаточно забот. — О, этот мальчик любит тебя так же сильно, как ты его. Думаешь, он простит тебя за то, что ты держишь его в неведении? — требовательно спросила бабушка. То, как они говорили, звучало так, будто у Цзю-цзю настоящие неприятности. — … если мы не сможем это исправить, я ему скажу. — А-Чэн, это уже и так далеко зашло, сколько еще ты собираешься ждать? Охваченный паникой, Цзинь Лин снова нырнул в щель в двери, пытаясь продавить барьер, но тот не сдвинулся с места. Затем он услышал голос Цзю-цзю и замер, испуганный тихим отчаянием в его голосе. — Бабушка… пожалуйста. Дай мне еще немного времени. Бабушка замолчала, и Цзинь Лин представил, как она положила свою сморщенную руку на щеку Цзю-цзю. — О, мой мальчик… Нос Цзинь Лина взорвался от боли, и он отшатнулся от двери. Он хотел продолжить слушать, но чувствовал кровь и знал, что должен вернуться и посмотреть, что, черт возьми, произошло. Он ввалился в спальню и увидел свое тело, лежащее кучей на полу. По всей видимости, он упал лицом вниз, разбив нос от удара, оказавшись кверху задом. Ошеломленный, он поспешил к своему телу и плюхнулся на свою голову. Открыв глаза, он застонал от боли. Он почувствовал запах крови и поэтому мог притвориться, что слезы текут от боли. Цзю-цзю болен и не хочет, чтобы Цзинь Лин об этом узнал. Береги себя, А-Лин. Цзинь Лин поспешил выпрямиться. Он был готов пойти прямо в комнату Цзю-цзю и стучать в дверь, пока его не впустят, и пусть кровь, стекающая по его лицу, будет проклята, но он колебался. Если он ворвется сейчас, то, вероятно, спровоцирует ссору: Цзю-цзю оттолкнет его, будет отрицать, что проблема существует, и, вероятно, отправит его обратно в Ланьлин. Цзинь Лину нужно сначала узнать, что с ним не так, и только потом спорить. И единственный способ сделать это — позволить им всем думать, что он ушел, а самому пробраться обратно. — Отличный план, Цзинь Лин, как, черт возьми, ты проберешься обратно в резиденцию самого параноидального главы ордена на земле? — спросил он себя, зажимая нос, чтобы остановить кровотечение. В этот самый момент Бабушка Мэйхуэй открыла дверь. — Ну, А-Лин, тебе понравилось… что, черт возьми, ты с собой сделал, дитя? — Бабушка уставилась на него, лежащего на полу и держащегося за кровоточащий нос. — Упал. Бабушка Мэйхуэй вздохнула, подхватила его за локоть и подняла на ноги с силой, которой у нее явно не должно было быть. — К целителю, сейчас же. Цзинь Лин застонал, но позволил ей оттащить себя к лекарю, который бросил на него самый равнодушный взгляд, который он когда-либо получал, — а ведь он получил свою долю от Бай Рэнци. По крайней мере, это было отвлечение от бурлящей паники в его животе прямо над его золотым ядром. Когда он возвращался в свою спальню, то снова остановился у двери Цзю-цзю и представил его по ту сторону, больного и одинокого, отказывающегося просить о помощи. Глаза Цзинь Лина горели слезами, и он проклинал глупую гордость своего дяди и его глупый отказ просить о помощи. Разве Цзю-цзю не читал ему сто раз лекций о том, что нельзя позволять гордости подвергать себя риску? Разве он не говорил ему снова и снова, что он всегда может попросить о помощи, и Цзю-цзю немедленно придет. Почему это явно не сработало в обратную сторону? Береги себя, А-Лин.