For What, For All But Myself

Шум воды не давал ему спать. Вэй Усянь не мог в это поверить! Плеск воды всегда его успокаивал, убаюкивал, но сегодня вечером он был таким громким и раздражающим, требующим его внимания даже сквозь сердцебиения Лань Чжаня. В Облачных глубинах всегда было слишком тихо, отсутствие звука заставляло его болтать, чтобы заполнить тишину, пока Лань Чжань не раскусил его и не начал играть ему на ночь даже после часа отбоя. Вэй Усянь вздохнул и сел, смирившись с тем, что в ближайшее время не уснет. Он надел свои ку и чжунъи и выскользнул из комнаты. Пара фонарей все еще горели, давая достаточно света, чтобы он мог найти дорогу. Он взял один и пошел в старую спальню Цзян Чэна — их старую спальню — и заглянул внутрь. Цзинь Лин спал, зарывшись в постель и натянув одеяло до подбородка, прижав к щеке сжатый кулак. В своих мыслях Вэй Усянь перенесся назад в прошлое. Туда, где он снова был юношей, собиравшимся разбудить Цзян Чэна, чтобы пробраться с ним в Город Лотоса за вином и выпить его на пристани. Войдя внутрь, он уже прошел полпути через комнату, как Цзинь Лин заворчал и перевернулся, а его широкие плечи напомнили Вэй Усяню, что это не прошлое. От боли в груди он сглотнул и остановился, опустив фонарь. Быстро выскользнув наружу, он двинулся дальше в гостевую комнату, осторожно толкнул дверь и заглянул внутрь. Как и Лань Чжань, А-Юань лежал неподвижно и безмятежно, аккуратно сложив руки на груди. Он был очарователен, даже сейчас, будучи уже взрослым мужчиной. Вэй Усянь улыбнулся и вынырнул обратно, направляясь к спальне главы ордена. У двери он остановился и прислушался, не услышал дыхания с другой стороны и нахмурился. Неужели Цзян Чэн снова проснулся? Если он не будет отдыхать, то как поправится? После того как Бай Рэнци вылечила кровотечение, Цзян Чэн посидел лишь немного, выпив чашку чая, а затем снова вернулся к работе. Толкнул дверь, Вэй Усянь прошел в кабинет без стука, почти ожидая найти Цзян Чэна, сгорбившегося над столом. Это пробудило еще одно воспоминание о том, как однажды он нашел своего шиди без сознания, окруженного бумагами, и почувствовал вину за то, что не сделал больше, чтобы помочь, но еще и обиду за свою собственную ситуацию и необходимость топить все это в выпивке. Цзян Чэна не было, но на столе лежала куча писем, и он задался вопросом, что люди посылали Цзян Чэну сейчас, когда тот был Главным Заклинателем. Лань Чжань принимал так много людей, просящих его высказать свое мнение по самым незначительным вопросам, и Лань Чжань это ненавидел. Ему было все равно, и он считал большую часть работы пресной и бессмысленной. Когда главы орденов решили, что Лань Чжань не подходит для этой работы, его муж вздохнул с облегчением — они это даже отпраздновали. Но теперь с этим приходится справляться бедному Цзян Чэну. Цзян Чэн снова мерит шагами дорожки? Вэй Усянь закатил глаза и отправился на поиски, мысленно готовясь к спору, если ему придется убеждать Цзян Чэна лечь спать. Дерево под его босыми ногами было ледяным: холод зимы все еще держался. На этот раз не было ни вида, ни звука шагающего Цзян Чэна. Вэй Усянь озадаченно оглядел дорожку. Цзян Чэн прятался от всех. Он был практически в уединении, так что никто не мог увидеть его в таком позорном состоянии. Он ведь не мог покинуть семейную резиденцию, так? Вэй Усянь двинулся по дорожке, внимательно прислушиваясь, но его слух отвык отфильтровывать звук плещущейся воды, и теперь это было все, что он мог услышать. Пока он шел, чувствовал, как внутри него бурлят тысячи воспоминаний. Здесь он с Цзян Чэном издевались над Цзинь Цзысюанем, столкнув павлина в воду. Там он прятался на крыше от Юй-фурэн. На другой стороне озера была подземная пещера, где он и Цзян Чэн чуть не утонули. Закрыв глаза, он почти услышал смех, похожий на звон колокольчиков, следовавший за ним. Шицзе. Больше не было никаких признаков ее присутствия в этом месте. Никаких следов того, что кто-то здесь жил, кроме Цзинь Лина. Никаких признаков того, что даже Цзян Чэн жил здесь. Это было больше похоже на недавно построенный дом, ожидающий, когда жильцы въедут. Тот же вопрос о том, почему здесь так пусто, вернулся к Вэй Усяню, когда он дошел до конца дорожки. Высокий забор окружал что-то, пристроенное к стене здания. Вэй Усянь не помнил, чтобы раньше это здесь было Самый мягкий свет единственной свечи едва пробивался сквозь ограду. От рычащего шипения он обернулся и закрыл рот рукой: на него, громко шипя и вспенивая воду ударами толстого тяжелого хвоста, смотрел аллигатор. Вэй Усянь уставился на него в полном недоумении. Какого черта он здесь делает? В Озере Лотоса никогда раньше не водились аллигаторы. Цзян Чэн когда-то настаивал, что на самом деле водятся, и что он даже дружит с ними, но он был маленьким ребенком, и было очевидно, что лжет, чтобы напугать или произвести впечатление на Вэй Усяня. Аллигатор снова зашипел и двинулся вперед так, словно собирался выпрыгнуть из воды на дорожку. — Заткнись, Скрэтчбэк! — голос Цзян Чэна с другой стороны ограждения был резким, как укус Цзыдяня. — Я же сказал возвращаться домой. Тебе не место здесь. Аллигатор зарычал еще раз, уставившись на Вэй Усяня, а затем повернулся и исчез. Вэй Усянь наблюдал, как рассеивается рябь после его ухода, с открытым ртом. Так Цзян Чэн говорил правду об аллигаторах, когда они были детьми? — Твою мать! Вэй Усянь резко обернулся на проклятие Цзян Чэна, поднял фонарь и уже потянулся к двери, но замешкался, услышав плеск внутри среди плещущейся воды вокруг него. Затем он вспомнил, как он и шицзе запугивали Цзян Чэна, чтобы тот добавил себе красивую причудливую ванну в планы по восстановлению Пристани Лотоса. Он еще в детстве говорил, что добавит в орден, как только станет главой. Затем все пошло к черту, и они столкнулись с тем, что мы нужны были просто кухня и спальни для учеников, и Цзян Чэн даже не упомянул о большой купальне, о которой мечтал всю свою жизнь. Вэй Усянь украл чертежи из кабинета Цзян Чэна, и они с Шицзе дополнили их. Когда он уходил, строительство ещё даже не начиналось, но, похоже, это было сделано позже. Было приятно думать, что Цзян Чэн в конце концов сделал ее. — Ты, ублюдок, остановись на хрен! Вэй Усянь сглотнул и прислонился головой к стене, слушая, как Цзян Чэн стонет и задыхается от боли; как плещется вода о стенки ванны, когда он явно извивается так, как никогда бы не стал делать на людях. — Убирайся! Убирайся! Цзян Чэн звучал так, будто был на грани истерики, выплевывая слова высоким голосом в монстра, запертого внутри него. Легко было представить, как он царапает свой живот, готовый выпотрошить себя, чтобы избавиться от этой штуки. Если он или Бай Рэнци не смогут найти решение в ближайшее время, Цзян Чэн может сделать что-то глупое и радикальное, как привык делать, будучи в ужасном стрессе. Тот же холод, который расцвел, когда Вэй Усянь вернулся в гостиницу и не нашел шиди там, затопил его грудь, и он потер ее, чтобы прогнать. Ему нужно найти ответ как можно быстрее. Шум стих, Цзян Чэн перестал ругаться, а Вэй Усянь на секунду испугался, что он мертв. Затем он услышал тихое всхлипывание и закрыл глаза. — Позорный дурак, — шипел Цзян Чэн. — Достаточно того, что ты позволил этому случиться с собой. Теперь ты, бл****, плачешь из-за этого? Он был так похож на свою мать. Вэй Усянь отвернулся и почти побежал обратно, охваченный воспоминаниями о криках и ссорах, резкий голос и низкие гулкие ответы, которые затихали по мере того, как Юй-фурен становилась громче. Он завернул в кабинет Цзян Чэна в поисках вина — у того должно быть на всякий случай — чтобы прогнать звук споров в своей голове, споров, которые он вызывал, находясь в этом доме. Роясь в вещах, он задел небольшой мешочек, и тот упал на пол. Вэй Усянь выругался и рухнул на колени, судорожно собирая рассыпавшиеся во все стороны мелкие металлические предметы. Если Цзян Чэн поймет, что он был здесь, то будет в ярости. Металлические предметы оказались маленькими булавками с изображением лягушки и лотоса. Вэй Усянь нахмурился, вспомнив, как в случайной деревне Цзинь Лин бежал за кем-то, кто носил такую, возбужденный и дико жестикулирующий. Позже он объяснил, что булавки обозначали людей, находящихся под особой защитой Саньду Шэншоу, но не обязательно прямых адептов Юньмэн Цзян. Должно быть, он опрокинул мешочек, в котором Цзян Чэн хранил булавки, прежде чем раздать их. Семь показалась ему странным числом, но почему — он не мог сказать. Из сумки также выпала сложенная карта. Вэй Усянь, заинтригованный, открыл ее и поднес фонарь поближе. По всей карте были отметки разных цветов. Вэй Усянь нахмурился, проследив маршрут одного цвета, и понял, что это, вероятно, перемещения разных людей по стране. У каждого была отметка в конце с датой рядом. Последнее известное местонахождение человека? Вэй Усянь положил карту на пол и перекатил семь булавок в руке. На краях карты были крошечные подпалины — следы Цзыдяня. Шум заставил Вэй Усяня вздрогнуть. Он вспомнил, что Цзян Чэн все еще на ногах. Как долго он будет оставаться в купальне? Было очень холодно, и ванна могла согреть его только до определенной степени. Он засунул булавки и карту обратно в мешочек и положил его туда, откуда скинул, и решил, что вино не так важно, как избежать гнева Цзян Чэна. Он выглянул за дверь и, увидев, что путь свободен, поспешил вернуться в свою комнату. — А, черт! Дерьмо! Вэй Усянь нырнул в комнату Цзинь Лина, услышав, как Цзян Чэн ругается где-то поблизости. Он задул фонарь и затаил дыхание, прижав ухо к двери. Мягкой, медленной походкой Цзян Чэн шел по коридору… и остановился прямо у двери Цзинь Лина. Вэй Усянь едва успел повернуться, оказавшись спиной у стены с другой стороны, когда Цзян Чэн открыл дверь. Та бесшумно провернулась на петлях в сторону Вэй Усяня, но, к счастью, Цзян Чэн не открыл ее полностью, иначе дверь защемила бы Вэй Усяня и выдала его. Очень, очень, очень долгий момент Вэй Усянь слышал только собственное сердцебиение. Цзян Чэн, должно быть, смотрел, как спит Цзинь Лин, и Вэй Усянь скривился, молясь, чтобы тот не вошел внутрь. Цзинь Лин вздохнул, переворачиваясь, и Цзян Чэн тихонько фыркнул, нежно и тепло, и вошел в комнату. Вэй Усянь поморщился, его легкие потребовали воздуха, и он вдохнул так медленно и бесшумно, как никогда в жизни. Цзян Чэн едва заметной тенью в темноте подошел к кровати. Вэй Усянь мог легко представить, как он смотрит на своего племянника этим знакомым горящим взглядом, устремленным на единственного кровного родственника. Рука, на которой раньше всегда был Цзыдянь, проводит по густым, сухим волосам Цзинь Лина, нежным, несмотря на их крепость. — Хм… Цзю-цзю? — Все в порядке, А-Лин, — сказал Цзян Чэн самым мягким голосом, который Вэй Усянь когда-либо слышал от него. — Хм, люблю тебя, Цзю-цзю. — … Спи, А-Лин, — ответил Цзян Чэн сдавленно, а затем вдруг запел колыбельную Цзинь Лина. Вэй Усянь почувствовал себя незваным гостем в семейном кругу, и глаза защипало. Несмотря на все попытки наладить связь с Цзинь Лином, ему не было места в этой маленькой семье из двух человек. Даже если Цзинь Лин любил его, он любил своего Цзю-цзю гораздо больше и всегда принимал его сторону. Почему Цзян Чэн не сказал Цзинь Лину держаться от него, Вэй Усяня, подальше? Но, какова бы ни была причина, Вэй Усянь в полной мере воспользовался невысказанной снисходительностью. Тем не менее, он всегда знал, что вмешивается, и теперь ему было стыдно за то, что он думал, что сможет каким-то образом снова пробраться в семью через Цзинь Лина. Цзян Чэн перестал напевать, и его тень двинулась обратно к Вэй Усяню, который закрыл глаза и взмолился, чтобы было слишком темно и его не заметили. Удача была на его стороне, потому что Цзян Чэн вышел и закрыл дверь. Вэй Усянь подождал, пока шаги не стихли, и тяжело вздохнул с облегчением. — Цзю-цзю, должно быть, очень болен, если тебя не заметил. Вэй Усянь вздрогнул и выронил фонарь, а Цзинь Лин сел. — Как долго ты не спишь? — Я вайшэн Саньду Шэншоу. Когда мне было шесть, кто-то пробрался в спальню Цзю-цзю и попытался перерезать ему горло, пока я спал с ним после кошмара. Цзю-цзю забил этого человека до смерти, а я научился спать, не теряя при этом полной осознанности. Цзинь Лин сказал это с такой будничной отстраненностью, что это задело Вэй Усяня. — Кто-то пытался… — Они много стараются, но терпят неудачу, — сказал Цзинь Лин и зажег лампу рядом со своей кроватью с помощью своей ци. — Что ты делаешь, Вэй Усянь? Не Да-цзю. Цзинь Лин не называл его так с тех пор, как они приехали. Наверное, чтобы не расстраивать Цзян Чэна. — Я тут ошивался и не хотел, чтобы Цзян Чэн меня поймал. Он вообще когда-нибудь спит? Цзинь Лин фыркнул. — Ты всерьез спрашиваешь? Я помню, что он спал только тогда, когда был ранен и его укладывали спать, или когда мне снился кошмар, и я забиралась к нему в кровать. Вэй Усянь улыбнулся. — Когда мы были детьми, если мне снился кошмар, я забирался к нему в кровать, а он всегда ворчал и говорил, что в следующий раз выгонит меня. — Он этого никогда не делал, — сказал Цзинь Лин, слегка улыбнувшись. — Новый режим? — Хм? Нет, когда я еще здесь жил, он много патрулировал, высматривая очередное вторжение. — Хм. — Разве не было так же, когда ты здесь жил? — Вероятно, я был слишком пьян, чтобы заметить это, — признался Вэй Усянь. — Было легче функционировать, если я выпивал несколько кувшинов каждый день. Хотя это не сделало меня великим старшим адептом Цзян Чэна. Цзинь Лин закатил глаза и покачал головой. — Ты нашел что-нибудь интересное? — Интересное? — спросил Вэй Усянь. — О состоянии Цзю-цзю! Разве не об этом ты расспрашивал? — О, ну, не совсем. Цзинь Лин долго смотрел на него, а затем соскользнул с кровати на пол, схватив свечу из фонаря. — Иди сюда. Он нырнул под кровать. Озадаченный Вэй Усянь упал на колени, заполз следом и посмотрел на Цзинь Лина с поднятыми бровями. Тот поднял свечу и поднес ее к дереву у изголовья кровати. Вэй Усянь наклонился вперед и увидел грубую резьбу, попытку изобразить две фигуры, стоящие внутри раскрытого лотоса спина к спине с поднятыми вверх мечами. — Я нашел это, когда был ребенком, и подумал, что это сделал Цзю-цзю, потому что это его старая кровать в его старой комнате, но это не похоже на него. Цзю-цзю не мог испортить мебель, — Цзинь Лин посмотрел на Вэй Усяня в свете свечи, и понимающий блеск в них заставил Вэй Усяня улыбнуться. — Иногда Юй-Фурен отправляла меня спать без ужина, и я оставался здесь на шичен, ожидая, когда Цзян Чэн вернется с едой для меня, и вот так развлекался. — Так это ты и Цзю-цзю, да? «Два героя Юньмэна»? — Тогда я еще не придумал идею о «двух героях», но мы с Цзян Чэном уже учились сражаться бок о бок, и я предполагал, что так будет всегда, — Вэй Усянь протянул руку и провел кончиками пальцев по резьбе. — Я забыл об этом. Вэни разрушили так много здесь, они даже украли кровать Цзян-шушу, — и я думал, ничего подобного не осталось. — Это странно. Я исследовал все сам, потому что никому не разрешалось находиться в этой части, и находил обрывки старых, прежних вещей. Цзю-цзю пытался сделать так, чтобы все выглядело как было, но иногда из-за затрат это было невозможно, поэтому, если знать, что искать, можно увидеть, где дерево другого цвета или где прерывается рисунок. Мне нравилось находить такие вещи. Это казалось связанным с прошлым, но я не рассказывал Цзю-цзю об этом, потому что это его огорчало или злило. Бабушка рассказывала мне, что ханьфу, в которые Цзю-цзю иногда меня одевал, были его старыми вещами, которые он прятал в тайных хранилищах вместе с некоторыми сокровищами других орденов. Вэй Усянь улыбнулся. — Держу пари, Цзян Чэну не терпелось одеть тебя в фиолетовый цвет. — Хм, он делал это только по особым случаям, в дни празднования основания или траура. Он был так осторожен в этом, давая понять, что знает, что я Цзинь, хотя, когда я начал жить в Башне Кои, все мои кузены называли меня Цзян Лином и смеялись над моим акцентом, — Цзинь Лина отвел взгляд. Воспоминания на мгновение затуманили глаза, и появилась морщинка, напомнившая Вэй Усяню о том, как он учил Цзинь Лина отбиваться от этих хулиганов. — Цзю-цзю сказал мне, что эти крошечные ханьфу были особенными, потому что изначально они принадлежали дюжине Цзунчжу из Юньмэн Цзян. Но из-за того, что мой gōnggōng не любил сложные узоры и цвета, предпочитая более простой изысканный стиль, моя lǎolǎo переделала их так, чтобы они подходили Цзю-цзю. Звучало примерно так. — Он вырос из них примерно в то время, как я сюда приехал, но он их любил и показывал мне, пока их не убрали навсегда. Цзинь Лин рассмеялся: — Он так привередлив в одежде! Даже отправляясь на Ночную охоту, он должен быть уверен, что все в порядке. — Ему нравится шелк, что-то в нем его успокаивает. Когда он сильно волновался, я заставляла его хвататься за свой рукав или за бок своего dàopáo, и это всегда помогало, особенно во время его панических атак. Цзинь Лин уставился на него, и Вэй Усянь понял, что он, возможно, раскрыл что-то, чего не следовало. — … Цзю-цзю всегда пытается что-то скрыть от меня, — пробормотал Цзинь Лин, свеча в его руке мерцала. — Он думает, что я не смогу с этим справиться. — Он пытается защитить тебя, — тут же сказал Вэй Усянь. — Он хочет, чтобы ты страдал как можно меньше. — Ну, может быть, небольшая боль сейчас предотвратит большую в будущем, — ответил Цзинь Лин, глядя на него. — Может быть, речь идет не столько о моей защите, сколько о защите себя! — Цзинь Лин… — Забудь об этом. Ты такой же плохой, как и он, — Цзинь Лин снова посмотрел на резьбу. — Между вами двумя «герои Юньмэна» никогда бы не случились, потому что вы вообще не доверяли друг другу. — Это неправда! Уходя с Вэнями, я доверился Цзян Чэну, чтобы он сделал то, что лучше для Юньмэн Цзян. — Но ты не доверял ему достаточно, чтобы быть честным в том, что ты сделал и продолжал лгать и лгать, пока все не развалилось! Может быть, если бы ты сказал ему правду, все бы не обернулось так, как обернулось. — Я не мог ему сказать — ты видел, как он отреагировал! — После тринадцати лет, когда он думал, что тебе на него наплевать, и вдруг узнать, что ты сделал что-то подобное? Какую реакцию ты ожидал от него? Вэй Усянь отвернулся. Цзинь Лин не понимал. Цзинь Лин усмехнулся и закатил глаза. — Ладно. Будь по-твоему. — Он вылез из-под кровати и сел на нее. Вэй Усянь выбрался следом за ним и выпрямился. — Цзинь Лин, сколько людей носят значки Цзян Чэна? — Значок Саньду? Э-э, я не уверен. — Где Цзян Чэн хранит булавки? — В комнате переписи с записями о том, у кого они есть. Зачем? Ты же не думаешь украсть его для себя? — Цзинь Лин посмотрел на него с подозрением. — Нет! Я просто был… Я был в кабинете Цзян Чэна и… — Ох, он тебе ноги переломает, если узнает об этом! — Я нашел небольшой мешочек с картой и семью булавками внутри. — Что это была за карта? У Цзю-цзю их тысячи, для кучи разных вещей. — Это была карта мира заклинателей, и на ней, как я думаю, цвета, отмечающие маршруты людей. — Это было частью их попыток выяснить, куда в последнее время уходила Цзю-цзю? — Я так не думаю. Булавок семь, я думал, что, может быть, это отслеживание маршрута семи человек. Цзинь Лин нахмурился еще сильнее. — Что-то происходит. Я знаю, что Цзю-цзю все еще что-то от меня скрывает — не только то, что он болен. Он отозвал всех обратно в Пристань лотоса перед Новым годом, что было ужасной идеей при условии, что он пытается спрятаться от всех. Мне сказали, что это было для переписи, но я начинаю думать, что это что-то другое. — Например? — Что-то связанное с безопасностью ордена. Он не всем со мной делится, так как я глава конкурирующей ордена. Вэй Усянь недоверчиво приподнял бровь. Цзинь Лин сморщил нос: — Не смотри на меня так. Он прав. У нас есть обязанности перед нашими орденами, которые выходят за рамки семьи. В ордене миллионы людей, о которых нужно заботиться, — хотя, полагаю, ты так не считаешь. — Цзинь Лин… — Я устал, — сказал Цзинь Лин, отводя взгляд. — Иди спать, Вэй Усянь. Уязвленный Вэй Усянь взял фонарь и прокрался обратно в свою спальню, забрался туда к с Лань Чжаню и положил голову ему на грудь. Он услышал, как Цзян Чэн снова зашагал, обходя семейную резиденцию, а затем, наконец, шаги направились к кабинету, и наступила тишина. Цзян Чэн снова работал.

***

После того, как бабушка Мэйхуэй накормила их завтраком, Цзинь Лин присоединился к Цзян Чэну в кабинете, а Вэй Усянь продолжил попытки разобраться в этом. Он изучал карту с Лань Чжанем и А-Юанем, обмениваясь с ними идеями. — Я склонен согласиться с Бай-дайфу, по крайней мере, относительно временной линии, если только это не растет быстрее, чем больше становится. Так что это немного сужает круг. — Он втыкал маленькие булавки в места, куда Цзян Чэн ездил примерно в середине-конце Хэ, и таких мест было много. — Ладно, он был в Гусу несколько раз в то время. Есть ли какие-нибудь известные странности там? — Ничего подобного, — сказал А-Юань. — Оно не ведет себя как одержимое — что наводит на мысль, что это природное, — но я не знаю ни одного существа, которое размножается таким образом. Цзян-Сянду такой… э-э… большой. Если бы это было обычным явлением, мы бы об этом услышали. — Если бы это было полностью естественно, я сомневаюсь, что оно могло бы манипулировать его золотым ядром так, как манипулирует, — заметил Лань Чжань. — Какими бы ни были его недостатки, Цзян Ваньинь — очень сильный заклинатель, и кажется странным, что он не может контролировать свое ядро, чтобы уничтожить это. — Я думал об этом. Может ли это быть потому, что его ядро… не всегда было его? — Вэй Усянь сглотнул и придвинулся ближе к Лань Чжаню, чтобы прогнать холод воспоминаний. — Никто не знает, каковы последствия переноса золотого ядра. — Что.? — спросил А-Юань с легким писком в голосе. Они удивленно посмотрели на него, и Вэй Усянь рассмеялся. — О, боже, я забыл, что ты не знаешь об этом, А-Юань. Разве Цзинь Лин никогда не рассказывал тебе… ну, я не знаю, сколько он на самом деле знает. Он был там, но все, что он слышал, это догадки Цзинь Гуанъяо и крики Цзян Чэна на меня. — Я думаю, только вы с Вэнь Нином знаете всю историю, — сказал Лань Чжань. — Я знаю только то, что рассказал мне Вэнь Нин, а Цзян Ваньину он рассказал еще меньше — только самые голые факты. — Но он был бережен с этим, верно? — сказал Вэй Усянь. — Вэнь Нин — добрейший человек, он бы рассказал Цзян Чэну… я имею в виду, я предполагал…- Он уставился на Лань Чжаня, чье лицо исказилось в гримасе, и затих. — Лань Чжань? Вэнь Нин не рассказал Цзян Чэну в… он был добр при это м, верно? — Вэй Ин. Ситуация была напряженной, Цзян Ваньинь вел себя бессовестно, что бы Вэнь Нин ни говорил или ни делал, он делал это, чтобы защитить тебя от его поведения. — Цзян Чэн был зол. Мы вошли в его Храм предков без его разрешения. А что, если он ворвется в твой? А что, если ты застанешь его разговаривающим с табличкой твоей матери? — потребовал ответа Вэй Усянь. Лань Чжань крепко сжал его одежды и поднял голову. — Не позволил бы ему этого. — Именно! Я хотел извиниться перед Шицзе, но мы не имели права там находиться, ты же знаешь. Цзян Чэн меня ненавидит. — Он не должен. Он стал тем, кем стал в этом мире, благодаря твоей жертве. — … это то, что сказал ему Вэнь Нин? — в ужасе спросил Вэй Усянь. — Это правда. — Нет! Нет, он не… черт! — Вэй Усянь вскочил на ноги, готовый ворваться в кабинет Цзян Чэна и сказать ему забыть слова Вэнь Нина, но тут вошла Бай Рэнци с еще какими-то записями, и он замер. — Я провела новый осмотр Сянду, и подумала, что вам понравятся подробности, — она посмотрела на них, переводя проницательный взгляд с одного лица на другое. — Что-то не так? «Она знает, — подумал Вэй Усянь в панике, — она знает, что случилось с ядром. Она знает, что сказал Вэнь Нин». Он не мог сказать наверняка, как, но был уверен, что она все знает. — Его самосовершенствование! Бай Рэнци моргнула и вздохнула. — Что? — Как дела? Достаточно ли он практикуется? Правильно ли он медитирует? — Полагаешь, что Сянду не следует надлежащим практикам? — спросила она, явно оскорбившись за Цзян Чэна. — Я спрашиваю, безупречен ли его процесс совершенствования. Может ли быть, что его совершенствование стало причиной проблемы? У Бай Рэнци отвисла челюсть от удивления. Было очень невежливо предполагать, что заклинатель плохо практиковал, особенно для человека уровня Цзян Чэна, но Вэй Усянь был больше обеспокоен внезапной идеей, которая пришла ему в голову. — Практика самосовершенствования направлена ​​на достижение бессмертия, один из подходов — это совершенствование золотого ядра… — ТЫ ДУМАЕШЬ, Я СДЕЛАЛ ЭТО С СОБОЙ! Вэй Усянь вздрогнул от голоса Цзян Чэна, сотрясшего окна. Сам Цзян Чэн, пошатываясь, вошел внутрь, наполовину поддерживаемый Цзинь Лином. — Я не имел в виду… — Я, может, и не хваленый Вэй Усянь, но я знаю, как, бл***, совершенствоваться! Я научил так много людей формировать золотые ядра, что восстановил с ними весь этот орден! Я научил людей, которые были для этого слишком стары… — Цзю-цзю, пожалуйста, успокойся. У тебя кровь идет! — взмолился Цзинь Лин, глядя на ухо Цзян Чэна, из которого сочилась кровь. Цзян Чэн оттолкнул его. — Цзян Чэн, я просто подумал, может быть, пересадка… — Я не тот, кто всегда вмешивается в дела общества; я не тот, кто считает, что может подвергать сомнению каждую чертову вещь, которая попадается ему на глаза, потому что считает себя самым умным человеком в комнате! Лань Чжань встал между ними, держа Бичэнь, все еще в ножнах, но очень предупреждающе. Цзинь Лин ахнул и шагнул вперед, но Цзян Чэн схватил его за грудь рукой, скривившись в усмешке, из носа закапала кровь. Вэй Усянь схватил Лань Чжаня за руку. — Отойди в сторону, Лань Чжань, все в порядке. — Он не боялся темперамента Цзян Чэна, никогда не боялся. Цзян Чэн был в основном пустозвоном, и он был болен — конечно, он будет чувствителен к намекам Вэй Усяня. — Как великодушно с твоей стороны, — выплюнул Цзян Чэн. — Ты больше не прячешься за своего мужа, как трус. Вэй Усянь нахмурился, отталкивая Лань Чжаня в сторону. — Сянду, твой нос, — сказала Бай Рэнци, протягивая платок. Цзян Чэн взглянул на нее, затем зашипел и схватился за бок, наклонившись. — Цзю-цзю! — Цзинь Лин подхватил Цзян Чэна под руку, поддерживая его. Вэй Усянь протянул руку, но отдернул ее, когда Цзян Чэн вздрогнул. — Я в порядке, — прорычал Цзян Чэн, но позволил Цзинь Лин и Бай Рэнци усадить себя, чтобы она могла его осмотреть. — Еще одно кровотечение, — вздохнула она. — Не двигайся. Вэй Усянь наблюдал, как она работает, вглядываясь в изможденное, пустое лицо своего бывшего шиди. Цзян Чэн так долго не продержится. — Может ли перенос ядра означать, что традиционные пути совершенствования не подходят? — спросил он Бай Рэнци, когда та закончился свою работу и встала, оставив Цзинь Лина суетиться вокруг Цзян Чэна, пытавшегося подняться на ноги. — Невозможно сказать, это настолько невероятно, что у нас нет информации, поэтому мы слепы к последствиям, — сказала Бай Рэнци с холодным выражением лица. — Однако я сомневаюсь, что это превратит метафорическое золотое ядро во что-то более буквальное. Термин поэтичен. Ты лелеешь и выращиваешь свое ядро, чтобы оно срослось, сформировалось и помогло достичь бессмертия. Оно не становится живым существом внутри тебя, как плод. — Это была всего лишь мысль, — вздохнул Вэй Усянь, наблюдая, как Цзинь Лин заваривает Цзян Чэну чай и порхает вокруг него, словно фиолетовый павлин. Цзинь Лин продолжал касаться рук и плеч Цзян Чэна, потирая их, как будто пытаясь успокоить Цзю-цзю, но явно делал это, уверяя себя, что Цзян Чэн все еще здесь. Вэй Усянь делал то же самое, когда они с Вэнь Нином вытащили Цзян Чэна из Пристани лотоса от Вэней. Он сглотнул; осознание того, как все это было раскрыто, судорогой свело желудок. Цзян Чэн попытался оттолкнуть Цзинь Лина, но безуспешно, и пока он пил чай, его глаза закрылись, а подбородок опустился к груди. — Он должен спать. Ты не можешь ему что-нибудь дать? — спросил он у Бай Рэнци, которая закатила глаза в идеальной имитации жеста самого Цзян Чэна. — Он не берет. Ему это не нравится. — Ему нужен сон. Ты не можешь его переубедить? Нянь-дайфу всегда мог надавить на Цзян-шушу. — Обычно да, но навязывание только расстроит Сянду. Я не хочу, чтобы он страдал от отклонения ци или даже панической атаки, если его заставят. — Бай Рэнци бросила на Вэй Усянь разочарованный взгляд, как будто это он виноват в том, что у нее эта проблема. Она повернулась к Цзян Чэну и прошептала ему что-то на ухо. Цзян Чэн выслушал ее, затем покачал головой и сунул свою чашку в руку Цзинь Лина. — У меня есть работа. — Цзю-цзю, тебе нужно отдохнуть, — сказал Цзинь Лин, схватив Цзян Чэна за запястье. Рука Цзян Чэна вывернулась назад, чтобы схватить запястье Цзинь Лина в защитной реакции, но он удержался от того, чтобы сломать кости Цзинь Лину почти в тот же момент. — Мне нужно работать, А-Лин. У меня куча бумаг от других орденов, требующих моего участия, в том числе от твоих старейшин. — Что? Почему мои старейшины пишут тебе? — Я пока не знаю, но ты должен это знать, — раздраженно бросил Цзян Чэн. — Тебе уже следовало вернуться в Башню Кои. — И оставить тебя здесь с… нет! Я не уйду, пока это не исправят. — Цзинь Лин! — Нет! Ты не можешь заставить меня уйти, — сказал Цзинь Лин, подняв подбородок и расставив ноги, укоренившись на месте под взглядом Цзян Чэна. — Я серьезен, Цзю-цзю, можешь кричать и угрожать мне, но я не пойду. Если я уйду, все, что я буду делать, это беспокоиться. — Ты Цзунчжу! — резко ответил Цзян Чэн. — У тебя есть миллионы людей, которые зависят от тебя, ты должен поставить их на первое место, даже перед семьюей. А теперь возвращайся в Башню Кои. — Заставь меня! — рявкнул Цзинь Лин. — Нет, нет, никакого «заставь» не будет, — остановила их Бай Рэнци. — Сянду, Цзинь Лин может выполнять большую часть своей работы отсюда, и, кроме того, тебе полезно иметь его рядом с собой. Цзян Чэн покраснел и отвернулся. Цзинь Лин схватил его за руку и надулся. — Давай, Цзю-цзю, позволь мне помочь тебе. Это не должно было сработать. Цзинь Лин теперь был выше Цзян Чэна, но Цзян Чэн взглянул на его большое надутое лицо, и его плечи поникли. — Отлично. Цзинь Лин просиял. — Спасибо, Цзю-цзю. — За что ты меня благодаришь? Это просто значит, что мы можем просмотреть твои показатели, — сказал Цзян Чэн. Улыбка Цзинь Лина тут же исчезла. Когда они вышли, Вэй Усянь почувствовал себя забытым. Завладев вниманием Цзян Чэна на несколько мгновений, теперь он чувствовал себя опустошенным. Ему не нравилось быть объектом гнева Цзян Чэна — кому бы это понравилось? — но Цзян Чэн так много игнорировал его с тех пор, как он появился, разговаривая с ним только тогда, когда Вэй Усянь сам искал его, чтобы задать ему вопросы. Когда они были маленькими и Вэй Усянь действительно раздражал его, Цзян Чэн оказывал ему холодный прием, пытаясь игнорировать его. Вэй Усянь ненавидел, когда его игнорировали, ненавидел это сверх всякой здравой причины, и поэтому приставал к Цзян Чэну, заставляя его кричать или уступать тому, что он хотел сделать. Иногда приставания заканчивались тем, что они начинали бороться в воде, пытаясь утопить друг друга, пока не оказывались на причале, прижавшись друг к другу, словно котята, пока их не звали внутрь. По мере того, как они росли, и Цзян Чэн начал брать на себя больше обязанностей наследника ордена, он дистанцировался от сверстников по настоянию матери, но Вэй Усянь не позволял ему делать тоже самое с собой — он прижимался к нему еще крепче. Пока не отпустил. — Вэй Ин? Вэй Усянь сглотнул и посмотрел на Лань Чжаня. — Мы с тобой поговорим позже о том, что сказал Вэнь Нин, но сейчас не вставай между нами снова. Я могу справиться с Цзян Чэном, а ты ухудшаешь ситуацию, угрожая нашему хозяину, Сянду. Не начинай из-за меня еще одну драку между орденами. Лань Чжань бросил на него взгляд, который говорил, что он с радостью сделает это для него, и Вэй Усянь сжал губы. Он никогда не хотел, чтобы Лань Чжань делал что-то подобное. Его недовольство, должно быть, было очевидным, потому что Лань Чжань вздохнул и кивнул. Вэй Усянь улыбнулся ему и вернулся к работе. Он был уверен, что передача ядра как-то связана с этим всем, но, пока он этого не докажет, нет смысла поднимать эту тему снова, чтобы снова не вызвать гнев Цзян Чэна. Он послушал, как Цзян Чэн и Цзинь Лин препираются в кабинете, и взглянул на Лань Чжаня, который смотрел на дверь, неодобрительно наклонив голову. — Они развлекаются, — сказал он, подталкивая его в бок. — Правда. Они отлично проводят время. Лань Чжань и А-Юань недоверчиво посмотрели на него, и он рассмеялся. — Добро пожаловать в Пристань Лотоса!

***

Это был всего лишь шестой день нового года, четвертый с тех пор, как они прибыли в Пристань Лотоса, но Вэй Усянь уже чувствовал себя напряженным и измотанным. У него не было ничего, абсолютно ничего, чтобы помочь Цзян Чэну. Его разговоры с Бай Рэнци заставляли его натыкаться на те же стены, что и ее. Эта штука была настолько связана с ядром Цзян Чэна, что было невозможно понять, что это было за этим сердцебиением и движениями, которые Цзян Чэн не мог игнорировать. Его цвет лица был хуже, чем когда они прибыли. Он был тощим — он увядал, за исключением той штуки, которая росла внутри него. Вэй Усянь содрогался, когда думал об этом. Извлечение существа было сложным, потому что оно находилось внутри тела Цзян Чэна, вплетенное в его систему — высасывая из него, — а типичные талисманы телепортации не могли извлечь вещи из тела. Если бы окружающая среда была той же — из воздуха в воздух, но изнутри тела наружу было в миллион раз сложнее. Сколько бы раз Вэй Усянь ни рисовал и перерисовывал талисманы, работа сгорала в ничто. После того, как тридцатый сгорел, он начал чувствовать отчаяние. Лань Чжань не позволил ему испытать на себе и попытаться телепортировать съеденную пищу из желудка, что было самым близким эквивалентом ситуации Цзян Чэна, который они могли получить. А он не осмелился бы испытать это на Цзян Чэне, пока не был уверен, что это сработает. — Вэй Ин, отдохни. — Я не уверен, что нахожусь на верном пути. — Вэй Ин, это не работает. Нужно рассмотреть альтернативный подход. — Какой альтернативный подход? Какая еще идея у нас есть? Мы не можем это выбросить. Шансы на то, что это сработает и не убьет его, ничтожны… — Он выжил один раз. Ты тоже выжил, без ядра. — Это было другое, — резко сказал Вэй Усянь. — Вырезать из него эту штуку было бы смертным приговором, особенно если учесть, что ее обвивает его ядро. — Тогда мы придумаем что-нибудь другое, но твоя телепортация не работает, и тебе нужно отдохнуть. — Я… Что бы Вэй Усянь ни собирался сказать, его слова растворились в крике абсолютной ярости, который сотряс стены резиденции и заставил всех вскочить на ноги. — Что за… Раздался треск и щелчок — Вэй Усянь побежал в кабинет Цзян Чэна, распахнул дверь и увидел, как Цзян Чэн бьёт кулаками по полу и беснуется, как сумасшедший. Стол, за которым он работал, был развален на куски. Цзинь Лин прижался спиной к стене, широко раскрыв глаза и дрожа, когда Цзян Шоухай встал на колени рядом с Цзян Чэном, умоляя его. — Танди, пожалуйста, прекрати! — Еще люди! Мои люди! Мертвы… мертвы! Я убью нахрен того, кто это сделал, — Цзян Чэн ударил кулаком по земле, его костяшки лопнули, и изо рта пошла пена, как у бешеной собаки. Вэй Усянь не думал, что когда-либо видел Цзян Чэна в такой ярости, а ведь он сам спровоцировал немало взрывов за две свои жизни. Он схватил Цзинь Лина за плечо. — Что случилось? — Не знаю, Цзю-цзю получил письмо и… и он взорвался, — выдохнул Цзинь Лин, глядя на Вэй Усяня, вся молодость которого все еще была в нем. — Кто-то… кто-то мертв. Вэй Усянь взглянул на Цзян Чэна, Цзян Шоухай пытался остановить его удары кулаками по полу. Капли крови брызгали во все стороны. — Они хотят прийти за моим орденом. Я уничтожу их! Я сдеру с них кожу живьем! Я заставлю их, черт возьми, заплатить! — Цзян Чэн задохнулся, и кровь потекла из его рта, пачкая прекрасные одежды и заставляя его давиться. Вэй Усянь двинулся, не раздумывая. — Остановись, А-Чэн! Ты причиняешь себе боль, — он прижал руку к груди Цзян Чэна, чувствуя его учащенное сердцебиение, и нажал сильнее, чтобы почувствовать его ци. Цзян Чэна вырвало, и его рука врезалась в грудь Вэй Усяня, отбросив его назад. Вэй Усянь застонал, отлетев назад и тяжело приземлившись на пол. — Отстань от меня, отстань! Я найду их… забудь о Фэнван, она слишком долго — я найду… — Что? Что ты собираешься делать в таком состоянии? — громко спросил Цзян Шоухай, схватив Цзян Чэна за переднюю часть его одежды, чтобы удержать его на месте, пока тот качался и шатался. — Ты едва можешь ходить! У тебя каждый день внутренние кровотечения из-за этой проклятой штуки в тебе, и ты думаешь, что сможешь найти того, кто убивает наших друзей?! — Я не могу просто сидеть здесь! — закричал Цзян Чэн, пытаясь оторвать от себя Цзян Шоухая. — Ты больной! Ты болен. Тебе нужно позволить Бай-дайфу заботиться о тебе. — Мне все равно! Я должен выйти отсюда… они делают это, чтобы поиздеваться надо мной… я не могу позволить кому-то еще умереть из-за… — Цзян Чэн снова задохнулся, изо рта у него потекло еще больше крови. Лань Чжань поднял Вэй Усяня на ноги, крепко держа его, пока Цзян Чэн кашлял. — Всем вон! Бай Рэнци вошла в комнату, ее взгляд скользнул по Вэй Усяню, Лань Чжаню, Цзинь Лину и Лань Сычжую, и она указала на дверь: — Вон! — Но… — Вон, А-Лин! Лань Сычжуй схватил Цзинь Лина за руку и потащил его из комнаты, Цзинь Лин боролся с ним всю дорогу. Лань Чжань крепче схватил Вэй Усяня за талию, поднял его с пола и вышел вместе с ним. — Подожди! — вскрикнул Вэй Усянь, напрягая невероятную силу своего мужа. — Цзян Чэн! Бай Рэнци захлопнула дверь, и наступила тишина. Она активиовала талисман тишины. — Цзян Чэн! — Вэй Усянь закричал: — Лань Чжань, отпусти меня! — Вэй Ин, ты ничего не можешь сделать. — Мне нужно ему помочь! — Как ты ему поможешь? — требовательно спросил Цзинь Лин. — Там должен быть я! — Ты не можешь помочь, — сказал А-Юань, держа его за руку. — Пусть Бай-дайфу сделает свою работу, а потом ты сможешь поговорить с ним. Похоже, он потерял нескольких адептов из-за неудачных обстоятельств. — Семь булавок, — сказал Цзинь Лин, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Вэй Усяня. — Ты сказал, что нашел семь булавок в кабинете Цзю-цзю и карту перемещений людей, которым они принадлежали. Я должен был понять — он скрывает от меня еще больше секретов! Черт! Цзинь Лин пнул стоящий рядом маленький столик и отправил его в полет. Маленькая фигурка на нем разбилась с шумом, который был громче, чем того заслуживал ее размер. Цзинь Лин ахнул и упал на колени, схватившись за осколки: — Нет! Я не хотел… я не хотел… — Все в порядке, Цзинь Лин, может, мы сможем это исправить, — сказал Лань Сычжуй, приседая и успокаивая руки. Вэй Усянь видел, что они дрожат. Цзинь Лин судорожно вздохнул и погладил фигурку в руках. — Я купил это для Цзю-цзю. Это был мой первый настоящий подарок для него. Я купил это, когда мне было шесть, — он склонил голову, и слезы скатились с кончика его носа. Лань Сычжуй взглянул на Вэй Усяня и Лань Чжаня. Это напомнило Вэй Усяню о Цзинь Лине, плачущем на причале, сжимающем меч своего отца, и никто из них не знал, что делать. Вэй Усянь потер нос, а затем вырвался из хватки Лань Чжаня, присел с другой стороны от Цзинь Лина и коснулся его плеча. — Давай, Цзинь Лин, посмотрим, сможем ли мы это исправить, вставай. — Он поднял Цзинь Лина на ноги с помощью А-Юаня, и они отвели его обратно в большую столовую, где Вэй Усянь разложил все для работы. Лань Чжань поправил стол и последовал за ними. Они сели вокруг стола Вэй Усяня, и Цзинь Лин поставил фигурку на бумаги. Вэй Усянь ожидал собаку — это соответствовало странной одержимости Цзинь Лина и Цзян Чэна чудовищными животными — но нет, это были двое людей, один взрослый и один ребенок. Казалось, что ребенок сидел на плечах взрослого, но ребенок переломился надвое, а голова и правая рука взрослого отвалились. — Если мы найдем клей, может, мы сможем собрать детали обратно? — предложил Лань Сычжуй. — Лань-лаоши показал мне, как собирать фарфор. — Он все равно увидит трещины, — тихо сказал Вэй Усянь, представив, как маленький Цзинь Лин выбирает это для своего Цзю-цзю, потому что он напоминает ему о них. — Это… это не всегда плохо, — тихо сказал Цзинь Лин, по-видимому, взяв себя в руки. — Я… я должен отнести его гончару в Городе Лотоса. Он научил Цзю-цзю кинцуги, смотри, — он указал на чайник, которым они все пользовались с тех пор, как приехали. Трещина, запечатанная золотом, казалось, сияла при дневном свете. — Цзян Чэн сделал это? — удивленно спросил Вэй Усянь. — Хоу Миньюэ и Цзян Шоухай поняли, что ему нужен перерыв, когда однажды он разбил чайник. Так что они затолкали его в дом гончара и заперли там. Я думал, он убьет их, когда выйдет. — Он посмотрел на осколки, и его подбородок затрясся. — Зачем Цзю-цзю вообще хранил этот дурацкий осколок? — Потому что это было от тебя, — с абсолютной уверенностью сказал Вэй Усянь. — Это уродливо. Посмотрите на ужасную покраску. Я должен купить ему лучше. — Хотел бы он лучше, если его ценность заключается в том, что ты купил ему подарок в детстве? — спросил Лань Сычжуй. Цзинь Лин сгорбился, плечи поднялись к ушам, когда он шмыгнул носом. Горло Вэй Усяня сжалось, и он осторожно положил руку ему на спину. Цзинь Лин вздрогнул и разрыдался, свернувшись калачиком и спрятав лицо в рукавах. Вэй Усянь взглянул на мужа и А-Юаня, и, придвинувшись ближе к Цзинь Лину, притянул его к себе в объятия. Цзинь Лин икнул и прижался к нему, рыдая. — Он так болен! Он умирает у меня на глазах, и я ничего не могу сделать, чтобы помочь ему, а теперь… теперь кто-то умер… и он не хочет мне говорить! Вэй Усянь крепко обнимал его, слегка покачивая взад и вперед, чтобы успокоить рыдающего племянника. — Он… он всегда ругает меня, когда я не прошу… о помощи! Он всегда пытается мне помочь, даже когда я не прошу, даже когда я говорю ему, что мне не нужна помощь, он все равно пытается, но… но когда ему нужна помощь — он не просит о ней! — Тс-с, все будет хорошо, — сказал Вэй Усянь, укачивая его. — Мы разберемся с этим. — Почему он не позволяет мне помочь ему? — ахнул Цзинь Лин. — Почему, почему он не позволяет? — Ай-я, Цзян Чэн упрям ​​и горд, — сказал Вэй Усянь с раздражением. Цзинь Лин поднялся: — Это еще не все! — Я просто… — Цзинь Лин? Они обернулись. Цзян Шоухай вошел в комнату, бледный и вытирая руки от крови. Цзинь Лин вскочил на ноги — Цзю-цзю… — С ним все в порядке. Бай Рэнци остановила его отклонение, и мы переместили его в спальню. Он спрашивает тебя. Цзинь Лин кивнул и выбежал из комнаты. Вэй Усянь встал. — Что происходит? Люди пропадают? Цзян Шоухай долго смотрел на него, а затем вздохнул. — За последние несколько месяцев без вести пропали люди, связанные с нашим орденом, а доказательства, найденные нашей сетью, указывают на то, что они убиты. — Преднамеренно преследуются как члены ордена? — Мы не были уверены, но потом, после дня рождения Цзинь Лина, Сянду поехал кататься и почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Вэй Усянь мог читать между строк. Темные заклинатели. Его пальцы сжались вокруг Чэньцин. — Что они сделали? — Они выпустили стрелу с цянькунем, в котором было семь булавок. Подтверждение того, что наши люди стали целью, и они знают, что мы знаем. Фэнван пыталась выследить их, но Юньмэн — огромная территория, и некоторые исчезли вне ее пределов. А потом она обратила внимание на людей, которых мы, как думали, потеряли на Ночной охоте. Теперь она считает, что на самом деле мы потеряли больше людей, а семь булавок были предназначены для того, чтобы помешать нам искать дальше, — Цзян Шоухай посмотрел на руки, беспокоясь из-за стойкого пятна крови на костяшках пальцев. — Мы отозвали всех, кого смогли, но мы не можем и не будем командовать бродячими заклинателями, которые носят наши значки. К тому же возвращение всех сюда усложняет задачу по сокрытию того, что происходит с Цзян Ваньинем. Я уверен, что другие слышали его ярость, так что теперь мне нужно убедить их, что их Цзунчжу здесь нет. — Они так сильно по нему скучают? Губы Цзян Шоухая сжались. — Конечно, они скучают. Он практически вырастил их всех! Он знает их даты рождения, их супругов, их детей. Вы не сможете восстановить орден из пепла, не узнав близко всех, с кем вы ее построили. — Так почему Цзян Чэн здесь совсем один? — спросил Вэй Усянь. Цзян Шоухай открыл рот, но из открытой двери раздался раненый вопль, и все стихло. Цзинь Лин. Цзян Шоухай тяжело вздохнул, выглядя старше, чем следовало бы. Он не был старым, не старше Юй-фурэнь, когда та умерла, но казался подавленными. Вэй Усянь предположил, что как бы много Цзян Чэн сейчас ни работал, он все равно не мог быть Цзунчжу, как обычно, поэтому это делал Цзян Шоухай. Это должен был быть Вэй Усянь. На его месте должен был быть Вэй Усянь. — Он… А-Лин был близок с Дун Маочунем и Фу Хаому. Они играли с ним, если Цзян Ваньинь не мог сам. Он узнал много песен и загадок Юньмэна от них, пока они учили его ловить рыбу, — Цзян Шоухай снова вздохнул. Вэй Усянь кивнул, думая, что для Цзинь Лина это еще большая потеря. Если вдобавок он потеряет Цзян Чэна… Нет. Вэй Усянь не допустит этого. Он убил отца Цзинь Лина. Случайно, да, но это все равно была его вина, и Цзян Яньли не умерла бы, если бы не он. И Вэй Усянь помог свергнуть Цзинь Гуанъяо. Он не позволит Цзинь Лину потерять еще одного человека — особенно Цзян Чэна. Он также попытается помочь с этими исчезновениями — убийствами — потому что никто не может прийти за Пристанью лотоса, пока он дышит. Цзян Чэн мог сказать, что не имеет права вмешиваться, но ему было все равно. Он все еще любит Пристань лотоса и Юньмэн Цзян и не позволит никому причинять им вред. Особенно если это люди, использующие для того, чтобы навредить то, что он создал. Он не позволит своему наследию снова причинить вред Юньмэн Цзян. Идея начала зарождаться в его голове. Поэтическая идея, которая, если он не сможет придумать ничего лучшего, станет временным решением.

***

Когда наступил вечер и музыка донеслась до резиденции, Вэй Усянь встал, чтобы размять ноги, оставив Лань Чжаня переписывать его заметки. Он проверил Цзян Чэна и Цзинь Лина, которые все еще находились в комнате Цзян Чэна. Он прислушался, а затем толкнул дверь. Свет все еще проникал через окно достаточно, чтобы осветить кровать и ее обитателей. Цзян Чэн опирался на подушки, а Цзинь Лин прижимался к нему сбоку так, словно был еще ребенком, положив голову на грудь Цзян Чэна. Это было бы забавно при других обстоятельствах. Цзян Чэн был высок, но не широк, а Цзинь Лин был и таким, и другим, так что был слишком велик для такого, но цеплялся за переднюю часть одежды Цзян Чэна одной рукой. Цзян Чэн крепко обнимал его. Оба спали. Вэй Усянь некоторое время наблюдал за ними, и боль вернулась в его грудь. Он представил, как пробирается в кровать, как делал это в юности, и прижимает свои холодные ноги к ногам Цзян Чэна, заставив его ворчать. Они часто оказывались в одной постели во время «Выстрела в солнце», когда казалось, что у них есть только они сами, их руки сжимали друг друга в тисках. Но Вэй Усянь боялся, что Цзян Чэн поймет, что его ядро ​​исчезло, поэтому старался держаться на расстоянии, думая, что если сможет выиграть войну, этого будет достаточно. Он мог бы остаться с Цзян Чэном навсегда и не дать ему узнать правду. Теперь он знал, что Вэнь Нин был недобр, раскрыв правду. Он, вероятно, знал это, но не хотел смотреть правде в глаза. Не было способа раскрыть правду по-доброму, не после шестнадцати лет одиночества, когда Цзян Чэн, вероятно, снова и снова задавался вопросом, что он сделал не так. Цзян Чэн дернулся, а затем заскулил, его голова двигалась в крошечном движении из стороны в сторону. Вэй Усянь пересек комнату, узнав кошмар. Он колебался мгновение, а затем прижал тыльные стороны пальцев к линии роста волос Цзян Чэна, нежно поглаживая. Цзян Чэн нахмурился, и из его горла вырвался еще один стон. Дрожь пробежала по его телу, его руки сжались вокруг Цзинь Лина. — Тише, ты в безопасности, Ди-ди, ты в Пристани лотоса, ты в безопасности, — пообещал Вэй Усянь. Цзян Чэн потянулся к его прикосновению. Он пытался проснуться, вероятно, застряв в кошмаре, о котором он знал, что это кошмар. Вэй Усянь не был уверен, стоит ли его будить. Ему нужно было поспать. — Полегче, А-Чэн, ты в безопасности. Все будет хорошо. У меня есть ты. Он погладил волосы Цзян Чэна, шелковистые, как всегда, наблюдая, как глаза того лихорадочно двигаются под веками. Он начал напевать колыбельную Цзинь Лина, и, к его удивлению, это сработало. Цзян Чэн вздохнул и перестал дергаться, снова опускаясь на подушки. Вэй Усянь облегченно улыбнулся. Цзян Чэн, должно быть, не узнал его во сне и поэтому нашел утешение в его прикосновении. Цзинь Лин что-то пробормотал во сне, а его рука двинулась по телу Цзян Чэна, притягивая его ближе, словно мягкую игрушку, которую прижимают к себе. Мило! Вэй Усянь кивнул сам себе. Он не позволит Цзинь Лину потерять еще кого-то.