For What, For All But Myself

После того, как Цзян Чэн стабилизировался, он согласился с тем, что ему нужен полноценный отдых, и Бай Рэнци воткнула ему булавку. Было жизненно важно, чтобы он оставался на месте и не напрягался после того, как Вэй Усянь почти лопнул тонкую оболочку существа. Что бы случилось, если бы так и произошло? Они не осмеливались строить догадки, но Вэй Усянь позволил Бай Рэнци ругать себя, пока она не успокоилась. Они очистили кожу Цзян Чэна от крови и устроили его на кровать, и Цзинь Лин остался рядом с ним на всю ночь. Но как только Цзян Чэна обустроили, Вэй Усянь сбежал. Он выбежал под ледяной дождь, настолько далеко, насколько это было можно сделать, не покидая семейного дома. Дыша с трудом, он ходил взад-вперед, потирая грудь в попытке избавиться от тех чувств, что его сейчас наполняли. Но те только нарастали, пока он не развернулся и не начал бить кулаками по ближайшему предмету — столбу, поддерживающему наклонную крышу. А в голове раз за разом все повторялись и повторялись воспоминания Цзян Чэна. Снова и снова. Вот Цзян Чэн умоляет Цзинь Лина перестать плакать. Удар! Больная усмешка Вэнь Чао, когда он силой раздвинул ноги Цзян Чэна. Удар, удар! Скользкий тон Цзинь Гуаншаня и хриплый смех Сюэ Яна. Удар! Цзян Чэн стоит под дождем и принимает это решение. Вэй Усянь зарычал и снова ударил кулаком по столбу. Как посмел Цзян Чэн рискнуть своей жизнью ради него?! Как посмел он это сделать?! — Ты испачкаешь дерево кровью, А-Сянь! Вэй Усянь резко обернулся. — Ну и что? Какая разница, бабушка? — Это важно для А-Чэна, который ненавидит видеть кровь в Пристани Лотоса, — сказала Бабушка Мэйхуэй. Вэй Усянь рассмеялся, но смех быстро перешел в рыдания. Он поднял руки в попытке спрятать в ладонях лицо, но поморщился, увидев кровь на костяшках пальцев. Бабушка Мэйхуэй щелкнула языком и вышла к нему, не обращая внимания на дождь и ветер. Взяв его руки своей сильной, но доброй хваткой, она принялась вытирать лопнувшую кожу. — Теперь у тебя нет ядра, А-Сянь, тебе нужно быть осторожнее в том, что ты делаешь. Вэй Усянь моргнул, глядя на нее сквозь слезы на глазах и сквозь прилипшие к лицу волосы. — Откуда ты знаешь? — Предположение. Я убиралась после пьяных загулов А-Чэна в течение многих лет. Он разговаривает во сне, когда выпивает слишком много. С тех пор как ты вернулся, он говорил в основном о ядрах и о тебе, а я не дура. — Я отдал его Цзян Чэну после того, как его выжгли, — сказал Вэй Усянь. Это был первый раз, когда он сказал это так… честно. — Глупый мальчишка, — вздохнула бабушка Мэйхуэй. — Цзян Чэн потерял свое, потому что сдался Вэням ради меня. — Конечно. Вэй Усянь моргнул, глядя на нее. — А ты не собираешься назвать глупым его? — Нет. Это было решение, которое ему никогда не следовало принимать, но оно было правильным. — Как ты можешь так говорить? Он был наследником ордена, он был гораздо больше… — Не оскорбляй его любовь к тебе, заканчивая это предложение, — сказала бабушка Мэйхуэй, проверяя его руки на наличие заноз. — Истинная ценность человека заключается в любви, которую он может вызвать в других, а не в его статусе в жизни. Кроме того, — она подняла голову, чтобы посмотреть ему прямо в лицо, — ты сердишься не на то, что он, наследник ордена, отдал себя за сына служанки. Ты сердишься, потому что любишь его, и не хочешь, чтобы он страдал, особенно во имя твоей защиты. Вэй Усянь отвернулся, его щеки горели. — Бабушка не должна говорить такие вещи. — Почему бы и нет? Они правдивы и поэтому так пугают тебя? Ну же, А-Сянь, ты храбрее этого, — бабушка Мэйхуэй подняла руку и убрала волосы с его глаз. — Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань больше здесь нет, чтобы вбивать клин между вами. Не позволяй их яду продолжать делать тебя и А-Чэн больными. Вэй Усянь недоверчиво посмотрел на нее. — Цзян-шушу и Юй-фурен… — Были несчастны, — твердо сказала она. — Я наблюдала, как они женились, и видела, как все это рушилось, потому что никто из них не мог отказаться от своих мечтаний ради реальности, которую они могли бы создать вместе. Затем я наблюдала, как А-Чэн пытался воспитать А-Лина, не повторяя их ошибок, отказываясь от помощи, потому что хотел сделать это сам. Он и сейчас изо всех сил пытается сказать то, что А-Лин действительно должен услышать от него. И пусть он не всегда все делал правильно, но он сделал это лучше, чем его родители. Теперь твоя очередь. Ты хорошо начал со своим мужем, но этого недостаточно. Ты так скучал по нему, не потому, что он был наследником ордена, а затем главой в ордене, в котором ты вырос, а потому, что вы с ним больше, чем типичные шисюн и шиди. Вы всегда были такими, но Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань не смогли скрыть свой яд от вас, и вы оба научились хоронить свои чувства. Ты хоронишь их за прекрасной улыбкой, а А-Чэн — за ужасным хмурым взглядом. Вэй Усянь шмыгнул носом и опустил глаза. Бабушка сжала его руки. — Ты смог открыто сказать мужу о своих чувствах. Разве А-Чэн не заслуживает того же? Разве ты не заслуживаешь того же от него? — Он ненавидит… — Он ненавидит так сильно только потому, что любит так сильно. Ты знал это когда-то. Ты забыл это, как и дорогу к Пристани Лотоса? — Я… я не знаю, что ему теперь сказать. Бабушка Мэйхуэй рассмеялась: — С каких это пор моему А-Сяню нечего сказать? Вэй Усянь слабо улыбнулся, и его лицо стало еще мрачнее. А бабушка продолжила: — Как думаешь, твоя первая жизнь могла бы сложиться иначе, если бы вы были честны друг с другом с самого начала? — … Я не знаю, — прошептал Вэй Усянь, едва слышный из-за сильного дождя. — Ну, у тебя есть второй шанс. Может, тебе стоит узнать? — Вэй Ин? Они оглянулись на Лань Чжаня, который хмуро смотрел на руки Вэй Усяня. Тот вздохнул. — Ай-я, Лань Чжань, не ругай меня тоже! Мне от бабушки уже досталось, — он поднял руки, показывая их состояние. — Это не так уж и плохо. — Нужна перевязка. — Определенно, — сказала бабушка Мэйхуэй, схватив его за руку и потащив к мужу. — Я оставлю А-Сяня в надежных руках Ханьгуан-цзюня. Ты его обязательно согреешь! — Она ухмыльнулась, когда Лань Чжань посмотрел на нее широко раскрытыми глазами, а его уши покраснели. — Бабушка! — Вэй Усянь едва не заплакал. — О, у меня восемь детей, так что я знаю все о радостях брака, — хихикнула она, хлопнула Вэй Усяня по спине и вернулась в дом. Лань Чжань посмотрел на него с недоверием, а Вэй Усянь рассмеялся. — Разве она не лучшая?

***

Лань Чжань был нежен, целуя его ссадины, прежде чем забинтовать их. Вэй Усянь смотрел на него с нежностью, но его мысли были в комнате несколькими дверями раньше. — Он умер за меня, — прошептал он. Лань Чжань поднял глаза, нахмурившись. — Он жив. — Но… он знал, что это означает смерть. Не было никакого плана или надежды на выживание. Он просто… он умер за меня. Шицзе умерла за меня. — Слезы снова защипали его глаза, и он вытер их, сморщив нос от трения ткани о кожу. — Цзян-шушу и Юй-фурэн сказали, что я должен защищать их ценой своей жизни, а вместо этого они были теми, кто… — Цзян Ваньинь прав, — сказал Лань Чжань. — Это не тот урок, который ты должен был вынести. Вэй Усянь рассмеялся влажным смехом. — Ты соглашаешься с Цзян Чэном. Миру, должно быть, приходит конец. — Вэй Ин. — Он был таким идиотом! Как он мог подумать, что я захочу, чтобы он… ох, — Вэй Усянь внезапно выдохнул, как будто его кто-то ударил. — Так вот что почувствовал Цзян Чэн, когда узнал о моем ядре? — Не знаю. Я едва обращал на него внимание, — сказал Лань Чжань. Вэй Усянь посмотрел вниз, где они держались за руки. Никого не было рядом, чтобы держать Цзян Чэна за руки, когда он узнал правду. — Мне нужно поговорить с ним. Лань Чжань долго молчал, проводя большими пальцами по его коже. — Я желал, чтобы ваши с ним пути никогда не пересекались, потому что, как мне казалось, он слишком часто причинял тебе боль. Мне никогда не нравилось его отношение, его характер, особенно в том, что касалось тебя. Но ты попросил меня снова подумать об этом всем, и я не могу притворяться, что сделал все, что было в моих силах, чтобы помочь. Не тогда, когда я мог бы поговорить с сюнчжаном о поддержке Цзян Ваньиня. Кажется таким… странным теперь, когда я об этом думаю, что сюнчжан даже не подумал включить Цзян Ваньиня в Почитаемое Братство. Четыре великих ордена, но один остался в стороне от такого важного объединения. Меня никогда не интересовала политика. Я пытался подняться над ней, но у Цзян Ваньиня не было выбора. Вэй Усянь кивнул: — Я не говорю, что Цзян Чэн не сделал ничего плохого, но мы все делали то, чего не следовало делать. И теперь… теперь я думаю о том, как я отстранился, чтобы сохранить свой секрет, когда Цзян Чэн отдал свою жизнь за меня… как жестоко это, должно быть, было. — Вэй Ин. Я думаю, вам с ним нужно поговорить. Я знаю, что ты скучаешь по нему. — Ну, теперь, когда я сказал это вслух, так говорят все, — пробормотал смущенный Вэй Усянь. — О, Лань Чжань, я так много сказал! — Ты сказал правду. В этом нет ничего постыдного. И я думаю, Цзян Ваньиню было важно это услышать. Ты солгал, чтобы пощадить его, но, похоже, это его не утешило. — Прав ли Цзинь Лин? Неужели мы потратили четыре года этой моей новой жизни, избегая друг друга, когда в этом не было необходимости? — Может быть. — А что, если он умрет сейчас? — сказал Вэй Усянь хриплым от страха голосом. — Я не могу потерять его, Лань Чжань. Я мог бы вернуть его, а могу и потерять? Лань Чжань сжал его руки и поднес их к губам. — Мы найдем способ спасти его. — Я надеюсь. — Я уверен в этом. Цзян Ваньинь — самый упрямый человек на земле. Он не позволит этому убить его. И вы с Цзинь Лином почти такие же упрямые. — Только почти? — Я считаю, что нужно быть самым упрямым из всех, чтобы не допустить полного уничтожения настолько разоренного ордена, каким был Юньмэн Цзян, не говоря уже о его восстановлении. Вэй Усянь удивленно поднял брови. — Это звучит почти как комплимент Цзян Чэну. Он начинает тебе нравиться, Лань Чжань? — Смешно, — сказал Лань Чжань, отворачиваясь. — Если он сделает тебя счастливым, я буду терпеть его. Он мне все равно не нравится. — Хм, — Вэй Усянь обхватил подбородок Лань Чжаня и нежно поцеловал его в щеку. — Пока этого достаточно. Терпи, а потом посмотрим, что будет дальше! — Вэй Ин. Вэй Усянь одновременно рассмеялся, икнул и всхлипнул, а затем обхватил Лань Чжаня так крепко, как только мог, и прижался к нему.

***

Утром, когда Вэй Усянь почувствовал, что достаточно пришел в себя, он расправил плечи и вошел в спальню Цзян Чэна. Цзинь Лин спал, свернувшись калачиком у кровати, положив голову на руку рядом с Цзян Чэном. Это напомнило Вэй Усяню Цзян Яньли, спящую у его постели, когда он упал в обморок в конце войны, и он улыбнулся, несмотря на боль в груди. Он оглядел комнату и приподнял бровь. Как и кабинет, спальня Цзян Чэна была… минималистичной в личном убранстве. Даже в ханьши было больше индивидуальности, чем здесь. Несколько сундуков и шкафов, вероятно, для многочисленных одежд Цзян Чэна, умывальник и… больше ничего, кроме кровати. Единственными очевидными личными штрихами были два меча, выставленные на подставках. Саньду и Суйбянь, бок о бок, как Цзян Чэн и он должны были… Вэй Усянь вздохнул и протянул руку, слегка встряхивая Цзинь Лина. — Я сменю тебя. Тебе нужно немного отдохнуть. Цзинь Лин вздрогнул и с тревогой посмотрел на Цзян Чэна, затем расслабился, сжав его руку. — Он все еще здесь. Вэй Усянь сглотнул, его горло сжалось от облегчения в голосе Цзинь Лина. — Иди отдохни, А-Лин. Цзинь Лин кивнул и поднялся на ноги. Вэй Усянь занял его место у кровати, взяв Цзян Чэна за руку, когда заметил что-то странное. — Цзинь Лин? — Мн? — Где кровать Цзунчжу? — Что ты имеешь в виду? — Эта кровать — не кровать Цзунчжу! Кровать Цзунчжу — произведение искусства. На изголовье были мотивы лотоса и маленькие лягушки! А это просто… кровать! Цзинь Лин глубоко вздохнул и потер переносицу. — Откуда ты знаешь, как выглядела кровать моего деда? — Не будь отвратительным, А-Лин. Я знаю, потому что помогал выследить ее после того, как Вэни ее украли. Вэй Усянь также не раз забирался в эту кровать с Цзян Чэном, чтобы прогнать кошмары после войны, но Цзинь Лину этого знать было не нужно. Цзинь Лин нахмурился и обернулся к двери: — Пинъань? Одна из Змей, женщина, тут же вошла внутрь. — Цзинь-Цзунчжу? — Что случилось с кроватью Цзунчжу? — Цзян-Сянду продал ее, чтобы купить больше еды у Гусу Лань во второй год голода, — быстро и без колебаний ответила она. — Цзян Чэн продал кровать своих родителей, чтобы накормить людей? — голос Вэй Усяня звучал для него самого как-то далеко. Пинъань кивнула и вернулась на свое место у дверей в спальню Цзян Чэна. — Я поговорю об этом с Сичэнь-гэ. — Я бы не стал. Это ведь не вернет кровать, правда? И это расстроит Цзэу-цзюня, и тогда он может снова уйти в уединение. Оставь его в покое, Вэй Усянь, — сказал Цзинь Лин. — Но Цзян Чэн заслуживает признания! Цзинь Лин прищурился и прислонился к дверному косяку. Одежда Цзянов шла ему гораздо лучше, чем золотая одежда Цзиней. — Так… это все? — спросил Цзинь Лин. — Что это? — Вы снова семья? Вы закончили притворяться, что вам все равно друг на друга? Вэй Усянь усмехнулся и оглянулся на Цзян Чэна, который мирно спал, на его лице не было ни капли хмурого выражения. — Нет. — Что значит «нет»? — сдавленным шепотом спросил Цзинь Лин. — А что тогда было в столовой? — Это было… это было очищение. Часть яда была вычищена, но еще многое предстоит сделать. — Но оно заживет? — настаивал Цзинь Лин. — Я надеюсь. — Ну, это хоть что-то. Вы двое могли бы спасти нас от всего этого позора, если бы перестали пытаться скрыть, что действительно заботитесь друг о друге. — Для нас это вторая натура, — сказал Вэй Усянь, улыбаясь в тыльную сторону ладони Цзян Чэна. — Катастрофа, вот кто вы двое, — сказал Цзинь Лин, отталкиваясь от двери и подходя ближе. — В «Сопережевании»… ты видел что-нибудь… что-нибудь еще? — О том, как это произошло? Не совсем. Я слышал голос, но не особо продвинулся. Цзян Чэн все время блуждал в своих мыслях. — Он сказал, что это не он. Это ты ушел. — Я не могу контролировать то, о чем он думает, — сказал Вэй Усянь, заставляя себя взглянуть в лицо увиденному. Цзинь Гуаншань и Сюэ Ян. Вэнь Чао. Вэнь Чао умер бы слишком легко, если бы просто напал на Цзян Чэна. Глаза Вэй Усяня горели, и он еще сильнее прижал руку Цзян Чэна к своему лицу. Его диди страдал, потерял свое ядро, чтобы спасти его. Потому что любил его. Он почувствовал тот момент, когда Цзян Чэн принял это решение, и не было в нем никаких колебаний, никаких сомнений, ничего, кроме решимости защитить. — Ты такой идиот, — пробормотал он в кожу Цзян Чэна. — Кажется, это семейное, — сказал Цзинь Лин. — Даже у моей матери такое было. — Возьми свои слова обратно! — рявкнул Вэй Усянь. — Какой человек оставит своего ребенка, чтобы бегать по полю боя? — парировал Цзинь Лин. — Тот, кто любит безрассудно. Так что да, я думаю, это семейное. — Еще раз скажешь такое о своей матери, и я сломаю тебе ноги! — пригрозил Вэй Усянь. — Да пожалуйста. Я не боюсь Цзю-цзю, который действительно может это сделать, так что я не собираюсь бояться такого сорняка, как ты, — сказал Цзинь Лин. — Сорняка?! — Тише! Не разбуди Цзю-цзю. Вэй Усянь снова притих, позволив руке Цзян Чэна покоиться на кровати, но не отпуская ее. Он боялся отпустить. — Сколько вам всем было лет, когда пришли Вэни? — спросил Цзинь Лин. Вэй Усянь задумался на мгновение. — Я был твоего возраста, а Цзян Чэн на два года моложе, о чем я часто ему напоминал. — Хм, — оживился Цзинь Лин. — О! Ты знаешь, когда день рождения у Цзю-цзю? Вэй Усянь моргнул. — Да, а почему ты спрашиваешь? — Ну, я этого не знаю. Никто этого не знает. — Он никогда в жизни не праздновал свой день рождения? — Нет, я пытался угадать. Думаю, я сузил круг до начала зимы, но это все, что я могу сделать. Цзю-цзю не говорит мне, и я думаю, ему забавно позволять мне угадывать. Вэй Усянь покачал головой в недоумении. Цзян Чэн игнорировал свои собственные дни рождения. — А как же бабушка Мэйхуэй? Она должна знать. — Она сказала мне, что не помнит, но я думаю, она сказала это, чтобы сохранить тайну для Цзю-цзю. — Ну, тогда я тоже тебе не скажу. — О, да ладно! — воскликнул Цзинь Лин, затем зажал себе рот рукой, когда лицо Цзян Чэна изменилось, и он слегка пошевелился. — Если Цзян Чэн хочет, чтобы ты разобрался сам, я не буду вмешиваться, — мудро решил Вэй Усянь. — Он, должно быть, считает, что это будет полезное упражнение для тебя. Цзинь Лин бросил на него взгляд, который сказал ему, что считает его полным дерьма. А Вэй Усянь задался вопросом, что скажет или сделает Цзинь Лин, когда наконец узнает, что дни рождения Вэй Усяня и Цзян Чэна с разницей всего в пять дней. Цзинь Лин играл с одной из заколок для сушки волос Цзян Чэна, проводя большим пальцем по талисману, и это напомнило Вэй Усяню о чем-то, что Цзян Чэн сказал перед первым отклонением. — Что имел в виду Цзян Чэн, когда сказал, что создал самый большой массив талисманов в истории совершенствования? — Хм-м? О, я не уверен, но Цзю-цзю и его орден специализируются на талисманах и разрушении проклятий. — Ты действительно не знаешь? — спросил Вэй Усянь. — Цзю-цзю действительно что-то от меня скрывает. Когда я был маленьким, это было потому, что дети не умеют хранить секреты. — Я мог! — сказал Вэй Усянь с усмешкой. — Ладно! Я не мог хранить секреты, а Цзю-цзю не хотел, чтобы я выбалтывал секреты Цзян своей семье Цзинь, поэтому он был довольно избирательным в том, что я могу знать о деятельности ордена. Есть некоторые вещи, которые знает только он и немногие избранные, так что даже если бы я знал… — Ты бы мне не сказал, — закончил за него Вэй Усянь с мрачной улыбкой, понимая точку зрения Цзинь Лина. — Именно. Я знаю, что он никогда не снимал тебя с орденского учета, но… — Подожди, что? Глаза Цзинь Лина расширились, и он отодвинулся от Вэй Усяня. — Ничего! Неважно. Вэй Усянь протянул руку и схватил Цзинь Лина за одежду, пытаясь вернуть его назад, но в только сам придвинулся ближе, потому что Цзинь Лин был очень тяжелым. — Цзян Чэн никогда не снимал меня с учета в ордене? — Тебе стоит поговорить об этом с Цзю-цзю. Я не знаю, почему он никогда… — Цзинь Лин замолчал и отвернулся. — Я вас обоих вообще не понимаю. Вэй Усянь снова улыбнулся, отвел взгляд и отпустил его, понимая и это тоже. Иногда он не понимал, как они с Цзян Чэном всегда казались связанными, даже когда были по разные стороны баррикад. Казалось, ничто из того, что происходило между ними, не могло разорвать связь, которую они создали в детстве. — Ты называешь его «диди», — пробормотал Цзинь Лин, — а не «шиди». — Это касается только меня и его, — сказал Вэй Усянь, чувствуя себя странно уязвимым. — Как и все остальное, — вздохнул Цзинь Лин, отворачиваясь. — Цзинь Лин, — начал он, но тот лишь криво ему улыбнулся. — Все в порядке, правда. Мне не нужно это понимать, мне нужно, чтобы вы перестали причинять друг другу боль, потому что я не хочу, чтобы кто-то из вас… — Его щеки порозовели, и он отвернулся. — Просто… перестаньте предполагать друг о друге худшее, потому что хотите друг для друга лучшего. Вэй Усянь моргнул, и прежде чем он успел что-либо сказать, Цзинь Лин ушел, оставив его наедине с Цзян Чэном. Оставшись один, он импульсивно провел тыльной стороной пальцев по щеке Цзян Чэна, радуясь, что не порезал кожу о печально известную скулу. Цзян Чэн вздохнул и повернул голову навстречу его прикосновению, и в горле Вэй Усяня образовался комок. Он глубоко в душе спрятал то, как сильно скучал по своему диди, потому что было легче не думать об этом, пока он обустраивался в новой жизни, жизни, которую он любил. У него был муж и А-Юань, у него были Цзинь Лин и Вэнь Нин, его занятия в Гусу, и он мог путешествовать по миру, помогая, как мог. Но он чувствовал жадность, желал большего, желал вернуться в Пристань Лотоса и подразнить Цзян Чэна, скрестить с ним мечи (и, вероятно, получить от Цзян Чэна под зад) и просто… увидеть Цзян Чэна в роли главы ордена, каким он всегда себе это представлял. Когда он отвел Вэней в Могильные курганы, а Цзян Чэн встал на ноги, у Вэй Усяня появилась уверенность, что Юньмэн Цзян в надежных руках. Но разница между тем временем и настоящим, когда он видел, насколько компетентен Цзян Чэн в своей роли, хотя и немного пугающ, заставила его захотеть увидеть больше. Он хотел увидеть Цзян Чэна без давления других орденов, наблюдающих за ним. То, как Цзинь Лин говорил о том, как рос здесь, то, насколько бабушка, Цзян Шоухай и Бай Рэнци явно счастливы здесь; музыка, которая, казалось, никогда не смолкает — все это говорило так много. И он хотел увидеть больше. Он хотел сидеть на причале с Лань Чжанем и чистить для него семена лотоса. Он хотел исследовать рынок вместе с А-Юанем и посидеть на крыше и выпить вина с Цзян Чэном. — Я действительно скучал по тебе, — признался он. — Иногда я поворачивался, чтобы что-то тебе сказать там, в Могильных курганах, или даже в Гусу, вспоминал, что тебя там нет, и словно оступался. В Гусу никто не кричит, и это, честно говоря, немного нервирует. Если бы ты ворвался и вытащил Сичэнь-гэ на свет, пока тот был в уединении, то он обошелся бы и без него. Иногда это может помочь, но я думаю, что он был там слишком долго. Ты был бы ужасен в уединении — ты сейчас практически в уединении, и ты явно сходишь с ума. Хочешь посидеть в ледяной воде, чтобы просто оказаться снаружи. Ты сумасшедший, диди! Гораздо легче было сказать все это, когда Цзян Чэн не мог ответить. — Ты был добр, что сохранил вещи Вэнь Цин для Вэнь Нина. Я знаю, что он тебе не нравится, но это много значит для него и для меня. Так что спасибо тебе за это. — Он нахмурился и опустил взгляд. — Я так зол на тебя за то, что ты сделал. Ты никогда не должен был отдавать себя ради меня. Мне все равно, что говорили твои родители, это все равно моя работа — защищать тебя, а не твоя — защищать меня. Я твой шисюн, я должен был убедиться, что ты в безопасности, и вот ты проходишь через все это. — Он сглотнул пересохшим ртом. — Я никогда не позволял себе злиться на тебя за то, что тебя поймали, когда думал, что ты вернулся за родителями, но сейчас я злюсь. Ты потерял свое ядро ​​из-за меня, ты был… из-за меня. Так что это значит, что мое ядро ​​принадлежит тебе. Я был бы мертв, если бы ты этого не сделал… но ты бы жил, ты и шицзе, вероятно, оба жили бы, потому что я бы никогда не обратился к… Но это не твоя вина! — поспешил он добавить. — Я не виню тебя в смерти шицзе, обещаю, что не виню тебя. Я сказал это, не подумав, но это было несправедливо, потому что ты бы никогда не потерял свое ядро, если бы я изначально не спровоцировал Вэней. Цзян Чэн продолжал спать, но Вэй Усянь мог себе представить, что тот, вероятно бы, попытался ответить. — Я знаю, что ты не имел этого в виду, когда обвинял меня тогда. Ты был подавлен, и я… Я всегда приносил тебе неприятности, не так ли? Твои собаки. Твой отец. Твоя мать. Вэни. И все же… ты встал перед этими солдатами и отвел их от меня, не задумываясь. И я знаю, что это было так быстро и просто, потому что был в твоей голове. Даже сейчас ты не злишься и не обижаешься на это. После всего остального ты все еще не ненавидишь меня за это. Ах, диди, что мне с тобой делать? Ты так меня сбиваешь с толку. — Почему ты оставил мою комнату? Почему ты оставил Чэньцин? Зачем ты это сделал… а потом выгнал меня отсюда? — Он снова почувствовал, как его глаза горят, и крепче сжал руку Цзян Чэна. — Я хотел вернуться домой, а ты, похоже, не хотел, чтобы я был здесь. Тебе, похоже, не нравилась идея, что я ступил на Пристань Лотоса. И ты ничего не говорил мне четыре года! Потому что действительно думал, что я… что мне все равно? Ты смотрел прямо на меня на Советах и… и на дне рождения Цзинь Лина и думал, что мне все равно? — Вэй Усянь. Вэй Усянь вздрогнул и повернулся к Цзян Шоухаю, вошедшему в комнату с небольшой стопкой бумаг. Он улыбнулся, как будто не слышал ничего из того, что сказал Вэй Усянь. — Я думал о теории Лань Сычжуя о реке, поэтому решил посмотреть, нет ли чего необычного в наших записях. Мы мало думали об этом раньше, потому что Бай Рэнци сказала, что вряд ли Цзян Ваньинь заразился через пищеварение. Оказалось, что Орхидеи имели дело с какими-то гулями, вышедшими из-под контроля. Я поговорил с Хоу Миньюэ, и она рассказала мне, что о той реке ходят странные истории. Она передала бумаги. — Какие истории? — Раньше говорили, что река исполняет желания тех, кто молится достаточно усердно, но за последние несколько лет все изменилось, и теперь люди думают, что их проклинают странными способами. Сиси настояла на том, чтобы остаться немного дольше, чтобы задокументировать истории, как это обычно бывает у наших заклинателей. Они документируют для нашей библиотеки все знания, с которыми сталкиваются. Так указаны страницы. — Это здорово! — сказал Вэй Усянь, взволнованный идеей новой зацепки. — Если оно проклинает людей, мы могли бы отменить это, и это могло бы просто удалить существо. — Он похлопал Цзян Чэна по раздутому животу, чувствуя волнение от мысли разорвать то, что внутри, на куски. — О, тебе повезло, что он не проснулся, — сказал Цзян Шоухай, широко раскрыв глаза. — Он снова бы тебя убил. Вэй Усянь ухмыльнулся и снова похлопал Цзян Чэна по животу. — Вот так? — Пожалуйста, прекрати, — сказал Цзян Шоухай, и голос его звучал крайне неловко, и Вэй Усянь сжалился. — Спасибо, — сказал Цзян Шоухай, протянул ему страницы, кивнул и ушел. Вэй Усянь испустил глубокий вздох и посмотрел на Цзян Чэна. — Видишь, я разберусь! Никаких проблем. Он устроился читать отчеты. Тихое дыхание Цзян Чэна было глубоким утешением. Река традиционно была популярным местом для желаний. Люди приносили ей подношения в течение сотен лет. Но в последние несколько лет появились слухи о гулях и призраках, которые никогда раньше не появлялись. Отчет Хоу Миньюэ был сосредоточен на борьбе с ними, но она ссылалась на работу Сиси. Письмо Сиси было слабее, менее красноречивым, что имело смысл, учитывая, откуда она родом и ее малообразованность, но оно было очень подробным. У нее, очевидно, был острый ум, и она собрала несколько историй. Более поздние определенно показывали некое затемнение того, что могло быть особенным в реке. Если там был речной дух, был ли он испорчен? Или оскорблен? Это все еще порождало вопрос, почему он сделал это конкретно с Цзян Чэном? Чтобы убить? Но тогда почему бы не отравить его? Или просто не убить? С какой целью было помещать эту вещь внутрь него? Однако это, скорее всего, был неизвестный им монстр, что-то использующее Цзян Чэна в качестве носителя. Это имело больше смысла, но означало, что река могла быть не при чем, что не оставляло им направления. Плюс, это не объясняло отсутствие возмущенной или темной энергии вокруг существа. Любой монстр, с которым он когда-либо сталкивался, нес в себе какую-то темную энергию, и все же эта тварь вообще ничего не излучала. Вэй Усянь застонал и уронил подбородок на ладонь, надув губы и прислушиваясь. Орден занимался своими делами, был слышен детский визг. Ему хотелось выйти и погулять, снова оказаться среди людей, и он почувствовал жалость к Цзян Чэну, не просто застрявшему внутри во время всего этого беспорядка, а застрявшему внутри, делая бумажную работу для ордена. Он видел груды в кабинете Цзян Чэна и был так благодарен, что ему не приходится с ними разбираться. И все же он продолжал думать о том, что у Цзян Чэна не было выбора, кроме как разбираться с ними в кабинете Цзунчжу в семейной резиденции, когда в комнатах не было никого, кроме Цзинь Лина, когда тот был здесь. Это было так одиноко. Почему так? Почему Цзян Чэн не женился и не завел свою семью? Цзинь Лин уже упоминал, что чувствует свою вину: ни одна из женщин, рекомендованных свахами, не хотела его видеть рядом, но это казалось нелепым. Он был Цзинем, а не Цзяном, и никогда не представлял угрозы для наследия ордена Юньмэн Цзян. Не было ни одной женщины, которая была готова выйти замуж за Цзян Чэна и которая открыла бы свое сердце сироте? Вэй Усянь знал, что его диди не самый доступный человек, но его адепты явно любили его, учитывая, что они не переставали расспрашивать о нем. Был ли это из-за самого Цзян Чэна? Он решил, что это не для него? Это казалось более вероятным, но Цзян Чэн был почтительным человеком, который знал свой долг. Самым большим ожиданием от любого сына, наследника ордена или кого-либо еще, было иметь потомков и продолжить род. В каком-то смысле Вэй Усянь всегда думал, что сам он никогда не обзаведется своей семьей, а вот Цзян Чэн женится на красивой невесте и заполнит резиденцию детьми, как можно большим количеством, потому что Цзян Чэн был человеком, сосредоточенным на семье. Вэй Усянь предполагал, что будет любимым дядей кучки мини-шицзе и мини-цзян чэнов. Он будет учить их запускать воздушных змеев и покупать им подарки, баловать их, в то время как Цзян Чэн будет строгим, но любящим отцом. Честно говоря, воспитание Цзян Чэном Цзинь Лина было в основном тем, чего он всегда и ожидал от Цзян Чэна, так что, по крайней мере, он был бы таким. Кричал и суетился, кричал и суетился. Цзян Чэн пошевелился, положив руку на живот, тихонько пробормотал во сне, прежде чем снова успокоиться. Вэй Усянь взглянул на него и накрыл руку Цзян Чэна своей, надеясь успокоить его, но только пискнул, почувствовав, как что-то вытолкнуло его пальцы. Он отдернул руку в шоке, глаза вылезли из орбит. Что это было…? Вэй Усянь осторожно отодвинул руку Цзян Чэна в сторону и прижал свою к его животу, ожидая. Дыхание Цзян Чэна сбилось, и он вздрогнул, когда Вэй Усянь почувствовал, как что-то снова ударило его по руке. Он издал ужасный звук, а внезапное кристально четкое понимание, с чем Цзян Чэн имел дело в течение месяцев, подавило его. Эта штука была внутри него, пинала его внутренности весь день, пытаясь убить. Его рука сжалась вокруг Чэньцин, и он оскалил зубы, наклонившись и шипя: — Я надеюсь, у тебя есть уши, отвратительная ты тварь, потому что я хочу, чтобы ты знала: я собираюсь вырвать тебя и разорвать на части голыми руками. Я растопчу тебя на куски, а затем использую Чэньцин, чтобы уничтожить все, что от тебя осталось. Ты будешь страдать за каждый пинок, каждое движение, за каждую вещь, которую ты сделала Цзян Чэну. Я заставлю тебя почувствовать это сто раз. Он почувствовал еще один удар, и его замутило. В попытке сдержать позыв, он прижал руку ко рту. Как Цзян Чэн еще не сошел с ума? — Вэй Ин? Лань Чжань стоял на пороге комнаты, и Вэй Усянь знал, что он не переступит порог из принципа. Он не хотел, чтобы Цзян Чэн был в их спальне, и отвечал тем же. Вэй Усянь схватил руку Цзян Чэна и поцеловал тыльную сторону, прежде чем встать и пойти к мужу. — Что такое? — Хотел узнать, как у тебя дела. — Я в порядке. Я просто… Я не знаю, что делать. Лань Чжань, я почувствовал это. Я почувствовал, как это двигается и… — Его снова замутило, и он судорожно вздохнул. Лань Чжаня обхватил его предплечье, удерживая и наблюдая за ним. — Нам нужно снова провести «Сопережевание». Цзян Шоухай дал мне эти записи, но этого недостаточно. Если Цзян Чэн вспомнит, что произошло… Я думаю, это будет единственный способ спасти его. — Мн. — Лань Чжань протянул руку к его руке и сжал ее. — Ты сделаешь это. Знай, что сделаешь. Вэй Усянь слабо улыбнулся. — Мне хочется на него наорать. Мне хочется его как следует встряхнуть за то, что он сделал, — признался он. — Заметно, — категорически сказал Лань Чжань. Вэй Усянь фыркнул от удовольствия. — Он спас тебя. — Он не должен был этого делать. — Он любил тебя, — просто сказал Лань Чжань. — Это не делает все правильным! — Это то же самое, что и тогда, когда ты отдал ему золотое ядро. — Я… ты! — Вэй Усянь замолчал и нахмурился, зная, что не может спорить по этому поводу. Губы Лань Чжаня изогнулись в усмешке. — У вас обоих есть привычка совершать друг для друга большие поступки и ничего не говорить, — заметил он, наклонив голову, чтобы посмотреть на Цзян Чэна через плечо Вэй Усяня. Вэй Усянь оглянулся и нежно улыбнулся. — Думаю, это так и есть. — Тебе следует остановиться. Это нехорошо для тебя. — Ну, и что ты предлагаешь нам делать? — спросил Вэй Усянь с усмешкой. — Пить чай. Играть музыку. Вэй Усянь мог бы поклясться, что один из Змей фыркнул, но когда он взглянул, они были неподвижны, как статуи. — Вот что ты делаешь со своим братом. Если бы это было все, что мы делали, мы бы, наверное, уже поубивали друг друга. — Он уже пытался. — Лань Чжань, мы уже это обсуждали, — сказал Вэй Усянь с ноткой разочарования. Лань Чжань сжал губы и угрюмо кивнул. Вэй Усянь тяжело вздохнул. — Нам нужно снова поговорить, не так ли? Мне не нравятся эти разговоры, Лань Чжань! — Он наклонился вперед и положил подбородок на плечо Лань Чжаня. — Они нужны, если вы действительно хотите заключить мир. Вэй Усянь надулся, зная, что его муж прав, но это все равно звучало как смерть снова и снова. Лань Чжань оставил его с Цзян Чэном, пообещав принести ему чаю, что он и сделал, а потом утроился в дверном проеме, чтобы сыграть и этим помочь Цзян Чэну во сне. Лань Чжань вложил столько духовной энергии, сколько, как он чувствовал, Цзян Чэн мог выдержать, и, пока Вэй Усянь наблюдал, на лице Цзян Чэна снова появился легкий румянец. За окном снова пошел мокрый снег, когда Вэй Усянь допил чай и вернулся на свое место на полу рядом с Цзян Чэном, дергая за перевязанные руки. — Здесь почти никогда не бывает снега, — вздохнул он. — Слишком сыро, но мокрый снег может идти вечно. — Мн. — Озера могут замерзнуть, и если они достаточно промерзнут, по ним можно кататься на коньках. — Вэй Усянь усмехнулся. — Хотя теперь Цзян Чэн может кататься на коньках в любое время года, с его техникой хождения по воде. — Он все еще завидовал, что никогда сам не думал об этом. Ему всегда казалось более забавным летать над водой, чем отдыхать на ней. — У тебя теперь есть ядро? Вэй Усянь вздрогнул от голоса Бай Рэнци. Она прислонилась к дверному косяку, изучая его. — Хм? — Я не знаю подробностей, но знаю, что Мо Сюаньюй пожертвовал своей душой и телом, чтобы ты вернулся, и мне было интересно, есть ли у тебя сейчас ядро. Вэй Усянь решил, что это разумный вопрос, но он все еще ерзал на своем месте. Бай Рэнци посмотрела на него, прищурив глаза, а затем закатила их, идеально имитируя Цзян Чэна. — Я спрашиваю только потому, что если у тебя его нет, я, возможно, смогу помочь. Ванцзи замолчал. Лань Чжань обратил все свое внимание на Бай Рэнци, как и Вэй Усянь. — Ты… ты могла бы? — Да. Видите ли, когда Цзян Ваньинь впервые узнал о передаче, у него возникло много вопросов. Действительно ли это теперь его? Может ли он вернуть его? Что произойдет, если он это сделает? Сможет ли он создать новое ядро, если вернет это? — Он хотел вернуть его? — недоверчиво спросил Вэй Усянь. — Он хотел знать, возможно ли это, — поправила она. — Он не считал его своим и никогда не просил об этом, так что это был разумный вопрос. Так что не ставь под сомнение его желание вытащить этого монстра из себя. Чем отличается ядро, которое ты ему дал от этого? Тем, что ты хотел как лучше? Многие люди причиняют большой вред, когда хотят как лучше. Вэй Усянь хмыкнул и снова посмотрел на Цзян Чэна. — Я бы никогда не принял его обратно. — Я указала ему на это, и он спросил, что произойдет, если я вытащу ядро. Я сказала ему, что понятия не имею, но сомневаюсь, что оно долго продержится вне тела. В то время он, казалось, был готов удалить его в любом случае. Оно не давало ему спать по ночам, и он боролся с ним. С ядром, — пояснила она, глядя на вопросительное лицо Вэй Усяня. — Вот почему я не уверена, что отклонения вызывает это существо. Он борется с ядром последние четыре года, с тех пор как узнал, откуда оно взялось. — Это его ядро. Откуда бы оно ни пришло, теперь оно его. Это он сделал его таким впечатляющим, — твердо заявил Вэй Усянь. — Я знаю. Я ему так и сказала. Это его не успокоило. У него никогда не было хорошего графика сна, но последние четыре года это была катастрофа, — Бай Рэнци покачала головой со вздохом. — Но я говорю тебе это не для того, чтобы заставить чувствовать себя виноватым или подорвать его доверие. Я говорю тебе, потому что еще до этого он заставил меня изучить все, что можно о золотых ядрах. В частности, как создать их в преклонном возрасте. — Продвинутом! — возразил Вэй Усянь, надувшись. Бай Рэнци закатила глаза. — Ты не ребенок, как бы тебе ни хотелось притворяться, но Цзян Ваньинь помог мужчинам в возрасте шестидесяти лет стать совершенствующимися, используя мои исследования. Так что в отличие от того, что предполагает традиция, возрастных ограничений для формирования ядра нет, это просто сложнее, когда ты становишься старше. — Она посмотрела на Вэй Усяня, вскинув брови, и перевела взгляд налево. — Может, ты попросишь его помочь тебе сделать еще одно ядро. Вэй Усянь проследил за ее взглядом до подставки, на которой покоился Саньду, прямо рядом с Суйбянем. Сердце Вэй Усяня сжалось, когда он взглянул на свой старый меч. Он все еще скучал по нему. Он скучал по возможности летать самостоятельно. — Вэй Ин подумает об этом, — сказал Лань Чжань таким образом, что стало ясно: он не допустит никаких возражений ни от кого, даже от Вэй Усяня. Лань Чжань пытался помочь ему сформировать ядро, так что если Цзян Чэн мог помочь, Лань Чжань взял бы это на себя за них обоих. — Хорошо. Теперь, я думаю, пришло время вам двоим поговорить, — Бай Рэнци пересекла комнату и осторожно вынула иглы из головы Цзян Чэна, в то время как Лань Чжань отстранил Ванцзи и поднялся на ноги. — Э-э-э… что? — спросил Вэй Усянь, когда глаза Цзян Чэна распахнулись. Он посмотрел на Бай Рэнци, которая улыбнулась ему. — Тебе нужно поговорить. Не увиливай больше. — Чт… — Цзян Чэн замолчал, услышав хриплый голос, и облизнул пересохшие губы, что дало Бай Рэнци и Лань Чжаню достаточно времени, чтобы выйти из комнаты. Вэй Усянь смотрел им вслед с чувством неизбежности. Вздохнув, он повернулся к своему диди и обнаружил, что Цзян Чэн смотрит в сторону, в окно, а его щеки краснеют. Он снова вздохнул и сел на край кровати. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Хорошо, — сказал Цзян Чэн, его голос все еще был хриплым. Вэй Усянь принес немного воды и помог Цзян Чэну сесть, чтобы выпить ее. Цзян Чэн сглотнул, закашлялся и поймал каплю крови в своей ладони. — Прелестно, — прорычал он, потянувшись за платком и вытирая руку. Он изо всех сил старался не смотреть на Вэй Усяня. А тот сглотнул и подтянулся, чтобы поудобнее сесть на кровать рядом с Цзян Чэном. — Цзян Чэн, нам нужно поговорить. — О чем? О том, правда ли это? — спросил Цзян Чэн, пристально глядя на него, хотя краска распространилась от его щек до переносицы и кончиков ушей. — Мой муж и твой врач фактически заперли нас здесь, потому что думают, что нам нужно поговорить. И Цзинь Лин тоже близок к тому, чтобы сделать это. — Если бы он попытался, я бы сломал ему ноги. Вэй Усянь улыбнулся и покачал головой. — Это когда-нибудь на него действовало? Цзян Чэн усмехнулся и отвернулся. — На тебя это когда-нибудь действовало? Вэй Усянь наклонил голову, надувшись. Цзян Чэн попытался скрыть дрожь, но не смог, положив руку на живот и потирая его, глядя в окно. Вэй Усянь колебался мгновение, затем протянул руку и взял его за другую руку. — То, что я увидел… — Забудь это. — Я не могу! Я не могу этого забыть. — Ты забыл обо всем остальном. Почему это должно быть исключением? — резко бросил Цзян Чэн, его рука напряглась в хватке, но он не отнял ее. — Цзян Чэн… Просто скажи мне, что Вэнь Чао не сделал того, что, как мне показалось, он собирался сделать. Скажи мне, что он… — Почему? Это помогло бы тебе чувствовать себя менее виноватым? Если бы именно это не произошло? — Глаза Цзян Чэна потемнели, когда он заставил себя сесть поудобнее. — Позволь мне спросить тебя кое о чем, Вэй Усянь. В чем разница между тем, что сделал со мной Вэнь Чжулю, и тем, что, как ты боишься, сделал Вэнь Чао? Как одно может быть менее постыдным, чем другое? Ты думаешь, в последнем есть что-то еще более интимное, чем в первом? Вэй Усянь схватил Цзян Чэна за руку. — Тебе следовало позволить им… — Поймать тебя? Никогда! Тебе просто придется с этим жить, — Цзян Чэн упрямо посмотрел на него. — Цзян Чэн, я… я не могу с этим жить! — Как жаль. Мне пришлось научиться жить с твоим ядром. Чем это отличается? — Это просто есть! — Почему? Потому что ты — это ты, а я — это я? — Точно. — Как жаль. Это так не работает. Не тебе решать, за кого я готов умереть, — Цзян Чэн снова усмехнулся и покачал головой. — Ты всегда так делаешь. Ты всегда считаешь себя самым умным человеком, что ты всегда знаешь лучше всех вокруг. Ты думаешь, что можешь решать, ценит ли тебя кто-то? Это не так! — Я не хочу, чтобы кто-то умирал за меня! — Я не хочу, чтобы кто-то разрывал себя и вставлял части себя в меня, и все же мы здесь! — Цзян Чэн махнул рукой в ​​сторону живота. — По крайней мере, когда это произошло с тобой, это потому, что тебя любили! — Ты думаешь, я бы вырезал себе ядро ради любого? — Да! Я был для тебя самым удобным способом удовлетворить твое желание стать героем! — Я сделал это для тебя! Только для тебя! — И мне придется жить с тяжестью всего, что произошло потом! — прорычал Цзян Чэн. — Я живу с обвинениями, которые все уже возложили на мои плечи, но теперь мне придется признать, что это всегда было правдой. Это всегда была моя вина. Это моя вина, что Цзинь Цзысюань умер, что А-Цзе умерла, что ты умер, потому что если бы я сбежал, если бы я опередил Вэней, я бы никогда не потерял свое ядро. — Это было мое решение обратиться к темному заклинательству! — закричал Вэй Усянь. — Не твое! Я принял это решение. — Потому что у тебя не было другого выбора, и ты не доверял мне настолько, чтобы сказать! — Речь никогда не шла о доверии! Я не хотел, чтобы ты чувствовал то, что чувствуешь сейчас! — Не тебе решать, как мне себя чувствовать! — Цзян Чэн закашлялся, и еще одна капля крови упала ему на ладонь. — Отвратительно! — он смахнул ее в окно. Вэй Усянь наблюдал, как он снова вытирает руку, и сделал глубокий вдох, напоминая себе, что ему нельзя отправлять Цзян Чэна в еще одно отклонение. — Мы ходим по кругу. Мы можем ходить по кругу вечно. Вот что я имел в виду, когда сказал оставить это в прошлом. Разве тебе это не надоело? — Конечно, надоело, но я не могу это отпустить. — Почему нет? — Потому что кто мы без прошлого, определяющего нас? — спросил Цзян Чэн, голос его внезапно стал тихим. — Если то, что произошло, не является тем, как мы определяем себя, то как мы это сделаем? Если я отпущу это… что, черт возьми, останется от меня? — Ты. Ты — то, что останется, — сказал Вэй Усянь, озадаченный. — Ты не просто состоишь из воспоминаний. Ты — живой человек. — Что такое человек, если он не воспоминания обо всем, что было раньше? — спросил Цзян Чэн, его глаза были расфокусированы и он смотрел в никуда. — Цзян Чэн, если бы завтра ты потерял все свои воспоминания, ты все равно был бы собой. — Ну да, конечно. — Я серьезно! Ты все равно будешь тем же человеком в своем мире. Да, ты можешь быть не совсем тем же, но то, что действительно важно, наверняка останется. Цзян Чэн пристально посмотрел на него, затем отвернулся. — Это ведь так просто, да? — Что просто? — Оставить прошлое позади. Оставить все, что было, оставить меня и А-Цзе, как будто нас никогда не было? Вэй Усянь хотелось кричать. — Я не это имел в виду! — Тогда что ты пытаешься сказать? Что еще ты можешь иметь в виду, если она всегда была в прошлом? Она мертва, ее больше нет, а ты хочешь ее оставить! — Ты можешь оставить боль позади и по-прежнему ценить остальное. — Нет, не могу! Все переплетено, все связано, одно от другого не отделишь. — Тогда как же ты можешь исцелиться от чего-либо? — Я не знаю! Ты не думаешь, что я пытаюсь понять это уже двадцать лет? Я даже не смог вычеркнуть тебя из своей жизни, а все вокруг говорили мне, что это должно быть проще простого! Как будто все дерьмо, которое ты вытворил, перечеркивает целую жизнь других вещей, как будто все это больше не имеет значения, как будто А-Цзе была неправа, умерев за тебя! — «Боль все равно стоит того, чтобы пережить всю ту любовь, которую мы здесь нашли», — сказал Вэй Усянь, вспомнив строчку, которую Цзян Чэн спел на дне рождения Цзинь Лина. Цзян Чэн порозовел и усмехнулся, откидывая одеяла в сторону. — Нет! Оставайся на месте, тебе нужно отдохнуть. — Отпусти меня! Мне нужно… — Щеки Цзян Чэна потемнели еще больше, и он махнул рукой в ​​сторону туалета. Вэй Усянь вспомнил замечание Бай Рэнци о частом мочеиспускании и отпустил его, сложив руки на коленях и неловко кашляя. Он постучал по носу, не зная, как преодолеть разрыв между тем, где они были сейчас, и тем, где они были вчера вечером. Когда Цзян Чэн в последний раз называл его «А-Сянь»? Определенно никогда с тех пор, как стал главой ордена. — Ты не мог быть главой ордена без ядра, — сказал он, когда Цзян Чэн вернулся. — Совершенствование было твоей жизнью. Без этого… — Кто сказал, что совершенствование — это моя жизнь? — потребовал ответа Цзян Чэн, уперев руки в бока. — Ты работал усерднее всех, чтобы преуспеть в нем, — сказал Вэй Усянь, потому что это было совершенно очевидно. — Ты упорно тренировался и учился в Облачных Глубинах. — И все же я никогда не мог превзойти тебя. — Это не обо мне. — Нет? Потому что я вижу, что это о тебе. О тебе и о том, как ты меня воспринимаешь. Слишком жалкий для того, чтобы жить без ядра. Нельзя надеяться, что со временем я мог бы стань кем-то другим. — Без него ты бы умер! — Я горевал по своей семье! — закричал Цзян Чэн, заставив Вэй Усяня вздрогнуть. — Мои родители были мертвы, мой орден был мертв, а ты думаешь, что это было из-за моего чертового ядра? Это имело значение только для меня, потому что я не мог отомстить за них, потому что я не мог ничего сделать, чтобы наказать Вэней за то, что они сделали с ними — со мной! Как это никогда не приходило тебе в голову?! Тебе просто было все равно, так что для тебя было логично, что я буду оплакивать потерянное ядро? — Конечно, я беспокоился! Наши братья погибли, слуги, которые баловали нас, Цзян-шуфу, Юй-фурэн, они все умерли. Я не мог перестать думать об этом! — Так как тогда ты мог подумать, что я больше забочусь о своем ядре? Как ты мог так мало знать меня, думая, что я буду горевать о своем ядре и нуждаться в том, чтобы ты разорвал себя на части, чтобы вернуть его? — Я не думал о тебе плохо! — У тебя забавный способ это показать! Лгал мне, считая, что я забочусь только о своей гордости. Даже на днях, когда ты действительно думал, что можешь снова мне лгать. Ты хоть представляешь, как это — знать, что у тебя никогда не будет любви или уважения своего отца? Но я, по крайней мере, думал, что у меня есть твое. Но, очевидно, я ошибался, раз ты посчитал меня таким ничтожным, способным дуться из-за потери ядра, когда это место опустошено гребаным Вэнем! — Нос Цзян Чэна начал кровоточить, и Вэй Усянь бросился к нему. — Цзян Чэн, пожалуйста, твой нос! Цзян Чэн вытер кровь, оттолкнув Вэй Усяня назад. — Я в порядке! — Он повернулся спиной к Вэй Усяню и схватил другой платок, прижимая его к лицу. Вэй Усянь ерзал позади него, желая протянуть руку, желая сделать то же, что он сделал вчера, схватившись за своего диди и не отпуская его. — Я уважал тебя, — пробормотал он. — И до сих пор уважаю. — Я тебе не верю. — Это правда. Я уважаю тебя… Может быть, я недостаточно этого показывал, но я никогда не думал, что ты станешь кем-то иным, кроме как великим главой ордена. Что бы ни говорил дядя Цзян, я знал, что ты выведешь орден на новые высоты, и ты это сделал. Этот орден удивительный. Его уважают во всем мире совершенствования. — Его боятся. — Это не так уж и плохо, если это сохранит орден в безопасности, — сказал Вэй Усянь. Цзян Чэн пораженно посмотрел на него, и он мрачно улыбнулся. — Ты думал, я не пойму? Мое демоническое совершенствование было направлено на то, чтобы не казаться слабым перед нашими врагами или союзниками, на борьбу за Юньмэн Цзян, чтобы он больше никогда не пострадал. Конечно, я понимаю. — Тебе не следовало этого делать, — сказал Цзян Чэн, складывая платок и вытирая остатки крови. — Ты обещал… Все всегда возвращалось к обещанию, данному Цзян Чэном. — Да, — признал Вэй Усянь. — По крайней мере, теперь я знаю, почему ты его не выполнил. Они постояли в тишине некоторое время, Цзян Чэн бросил платок в ближайший мусорную корзину и потер поясницу. Музыка проникла через окно, и Вэй Усянь покачал головой. — Она когда-нибудь замолкает? — Мне не нравится тишина, — сказал Цзян Чэн. — Я ненавижу оставаться в Облачных Глубинах. Там слишком тихо. После того, что произошло, я хочу, чтобы мои адепты давали знать небесам о своем существовании. — Мне тоже не нравится тишина. Лань Чжань играет для меня по ночам, так что у нас не слишком тихо. — И все же ты вышел замуж за человека, который едва может связать предложение. Невероятно, — сказал Цзян Чэн, звуча чуть горько. Он поморщился и наклонился вперед с резким выдохом. — Что? Что не так? — в панике спросил Вэй Усянь. — Спазмы в спине. Эта чертова штука нарушила мое равновесие и напрягает мою спину. — Позволь мне, — Вэй Усянь положил руки на поясницу Цзян Чэна и начал тереть, надавливая кончиками пальцев, и получил в ответ вопль боли, а затем вздох облегчения. Это был не первый раз, когда он делал это для своего диди, и он все еще знал, где обычно болит его спина. Голова Цзян Чэна откинулась назад, и он закрыл глаза, прижимаясь к прикосновению, как делал всегда с того момента, как Вэй Усянь встретил его. Это было приятно знакомо, и им не нужно было разговаривать, они могли просто… быть. Вэй Усянь мог позаботиться о своем диди, и Цзян Чэну не нужно было ничего говорить или что-то доказывать кому-либо. Но они были здесь, потому что им нужно было поговорить, поэтому Вэй Усянь подтолкнул Цзян Чэна сесть на пол и сам сел позади него, чтобы поработать над оставшейся частью его спины. — Ты прав, — сказал он наконец. — На самом деле нет большой разницы между тем, что сделал Вэнь Чао, и тем, что сделал с тобой Вэнь Чжулю. Наверное, я думал… — Что отменишь то, что сделал Вэнь Чжулю, сотрешь память? А теперь ты понимаешь, что было что-то, о чем ты не знал, что нужно стирать, и чувствуешь, что твой поступок имел меньшее значение, чем ты думал? — Ну, когда ты так говоришь, это звучит глупо. — Потому что ты такой. Новое ядро не избавило от кошмаров. Вэй Усянь закрыл глаза и устало вздохнул. — Да, это глупо. Они снова затихли, Цзян Чэн покачивался в такт движениям рук Вэй Усяня, расслабляющего нервные узлы, которые явно были там гораздо дольше, чем месяцы. Кто теперь заботится о Цзян Чэне? Бабушка Мэйхуэй, вероятно, старается изо всех сил, но она не такая семья для него, как были Вэй Усянь и Цзян Яньли, и никто не заменил их в их близости к Цзян Чэну. — Самое худшее… — сказал Цзян Чэн так тихо, что Вэй Усянь едва не пропустил это из-за музыки. Он почти замер, но спохватился и продолжил работать над узлами. — Самое худшее — это то, как долго мне нужно было привыкать чувствовать воду на лице, не вспоминая. — Шел дождь, — Вэй Усянь вспомнил шедший ливень, когда схватили Цзян Чэна. — Я не это имел в виду, — сказал Цзян Чэн, его голос теперь был таким тихим, что Вэй Усяню пришлось наклониться ближе, чтобы услышать его. — Когда Вэнь Чао… Я лежал под телами своих родителей. Он хотел, чтобы они смотрели. Их… их кровь продолжала капать мне на лицо, пока я лежал там. Капля за каплей, и я не мог, я не мог остановить это… Я… — Цзян Чэн сделал глубокий вдох и внезапно начал хватать ртом воздух, наклонившись вперед. — Дыши, дыши! — вскинулся Вэй Усянь, сместился вперед и, обхватив руками его талию, прижал его к своей груди. — Как и я, дыши, Цзян Чэн, дыши… Он сделал свое дыхание настолько медленным и глубоким, насколько мог, пытаясь заставить Цзян Чэна подражать ему, и, положив лоб на его плечо, прислушивался. Цзян Чэн дернулся, схватился за слабую хватку Вэй Усяня в попытке вырваться, но затем передумал, задыхаясь. Теперь он отчаянно сжимал его руки, заставляя свое дыхание следовать за дыханием Вэй Усяня. Когда он снова задышал нормально, Вэй Усянь поменял лоб на подбородок на плече Цзян Чэна, и принялся покачиваться взад и вперед, как делал, когда они были маленькими. Как показывала ему шицзе после того, как Цзян Чэн перенес такую же атаку. — Дыши, диди… дыши… у меня есть ты. — Но тебя у меня нет! — взорвался Цзян Чэн. — Тебя не было, когда я нуждался в тебе. Я… я нуждался… и я не… я не знаю, как я здесь оказался. Я никогда не хотел, чтобы ты уходил. Ты ушел! — Мне жаль. — Нет, не жаль! Ты получил все, что хотел. — Нет, не получил, потому что у меня не было тебя, и у меня нет шицзе, и люди, которых я хотел защитить — все мертвы, кроме А-Юаня. Они были Вэнями, но они не заслужили того, что с ними случилось. Вэнь Цин и Вэнь Нин не заслужили этого. — Я знаю. Вэй Усянь удивленно моргнул, услышав это признание. Он стал раскачиваться медленнее, но до конца не отпустил. — Так почему же это произошло? — Потому что Цзинь Гуаншань был ублюдком, который хотел, чтобы они все исчезли, чтобы доказать свою правоту. Он мог стереть целый орден с лица земли! Я не знаю, было ли это ради его сына. — Почему его никто не остановил? Цзян Чэн рассмеялся, напрягшись в объятиях Вэй Усяня. — Ты имеешь в виду, почему я не остановил его? Не подставил свою шею ради своего шисюна и не забрал их всех, хотя у моего ордена не было возможности защитить ни их, ни себя самих? — Нет, я знаю, что ты не мог рисковать. Вот почему я никогда не просил тебя помочь. — Может быть, тебе стоило это сделать! Может быть, если бы ты не был так уверен, что ты самый умный и самый праведный, если бы ты пришел ко мне или к своему драгоценному мужу и на самом деле попросил о помощи… — Это был мой долг, а не твой. — Значит, это был чертов долг, а не из-за праведности?! — Цзян Чэн резко вывернулся из хватки Вэй Усяня и посмотрел на него. — Нет! Нет, не только долг. То, что с ними делали, было неправильно. — Но почему тогда ты пошел один разбираться с этим? Почему ты не попытался сделать что-то другое, а не вести себя так, будто все мы ниже тебя! — Я не хотел тебя вмешивать. — Не хотел… ты! — Рука Цзян Чэна зарылась в волосы Вэй Усяня и притянула его к себе. — Ты, чертов идиот, мы с тобой были связаны друг с другом с того дня, когда отец привел тебя в мою спальню и обменяв на моих собак! К концу войны мы были единым целым. Все, что я делал, отражалось на тебе, а ты отражался на мне. Посмотри на нас! Мы все еще связаны, так как ты вообще мог подумать, что сможешь нас освободить… ты, может, и гений, но ты также самый тупой человек, которого я когда-либо знал! — Он отпустил Вэй Усяня и снова отвернулся, фыркнув. — Я никогда не должен был соглашаться на твой план. Я должен был притащить тебя сюда за волосы. — И тогда А-Юань был бы мертв! Ты бы не взял Вэней и близко отсюда. Цзян Чэн снова фыркнул, но не стал отрицать. Вэй Усянь сглотнул и посмотрел на свои руки, желая спросить, но боясь ответа. — Ты был там? Когда их убили? Цзян Чэн молчал некоторое время, так долго, что Вэй Усянь мог только сделать худший вывод. Затем он вздохнул и расправил плечи. — Нет. Меня там не было. Цзинь Гуаншань беспокоился, что я буду возражать, поэтому он позаботился о том, чтобы я не присутствовал. Вэй Усянь в замешательстве уставился на него, а затем вспомнил другие голоса, которые слышал. — Сюэ Ян. Цзинь Гуаншань. Я слышал… я чувствовал… — он вздрогнул и потер плечо. Цзян Чэн склонил голову. — Цзинь Гуаншань что-то с тобой сделал… он передал тебя Сюэ Яну? — Ему нужно было убрать меня с дороги, на случай, если я попытаюсь выступить за Вэней. Он сказал, что если я выскажусь, он сделает то же самое с А-Цзе, и к тому времени, как Сюэ Ян отпустил меня, было уже слишком поздно. Вэни были мертвы, а мне сказали, что я должен присутствовать в Ночном городе на какой-то церемонии. Я сам едва понимал, где верх, где низ. — Шицзе знала? — Не было времени. Я боялся, что если попытаюсь ее найти, то опоздаю и поставлю ее под угрозу. А потом она умерла, и это больше не имело значения. — Сделал ли Сюэ Ян… что сделал Сюэ Ян? — Разве это имеет значение? Это была такая же пытка, как и с Вэнями, только этот маленький ублюдок не смог снова выжечь ядро. Глаза Вэй Усяня расширились, и он схватил одеяло Цзян Чэна в кулаки. — Скажи мне, что Сюэ Ян не сделал… что-то похожее на то, что сделал Вэнь Чао? Цзян Чэн устало посмотрел на него, но отрицать не стал. Вэй Усянь покачал головой, рыдания вырвались наружу, и он наклонился вперед, оказавшись лицом на груди Цзян Чэна. — Нет… нет… Он плакал в грудь своего диди, сжимая его шелковую рубашку, в то время как Цзян Чэн сидел очень неподвижно, нерешительно накрыв одной рукой его затылок. Вэй Усянь не думал, что он когда-либо чувствовал себя более несчастным. Его душа болела, когда он осознал, что ничто из того, что он сделал, не защитило Цзян Чэна от мира или не сделал ничего, кроме как то, что принесло ему еще больше боли. — Перестань быть высокомерным, — наконец сказал Цзян Чэн, заставив Вэй Усяня сесть. — Я знаю, ты решил, что это твоя вина, но не ты послал Сюэ Яна к Цзиням, не ты сказал Цзинь Гуаншаню запечатать ядро ​​с помощью яда и натравить его на меня. Я заставлю тебя ответить за твои собственные действия и их последствия, но я не позволю тебе думать, что у тебя есть какая-то власть контролировать всех в мире! Я же говорил тебе, что не буду камнем, о который ты разобьешься. Вэй Усянь вытер лицо. — Но если бы я не… — Ты ходишь по кругу! — сказал Цзян Чэн, выглядя глубоко неловко. Он никогда не был хорош в слезах. С гневом Цзян Чэн мог справиться, став еще более злым, но слезы… нет, это было компетенцией Шицзе. Вэй Усянь тяжело шмыгнул носом, пытаясь взять себя в руки, пока Цзян Чэн хмуро смотрел в пол. Его руки сжались в кулаки, и он стиснул челюсти. — Но ведь так не всегда, правда? — Хм? — Это. То, что, что они сделали. Это ведь не всегда так? Ты не… ты… Неважно! — Цзян Чэн скрестил руки на груди и сел в кровати, вжав голову с красными ушами в плечи. Вэй Усянь уставился на него в замешательстве, прокручивая вопрос в голове. Конечно, изнасилование всегда было таким, и Вэй Усянь никогда — о! Вэй Усянь пискнул, и его лицо вспыхнуло. — Ты имеешь в виду, это… это секс, как у Вэней — нет! Нет, между мной и Лань Чжанем все не так. Это хорошо. Это на самом деле удивительно, хотя иногда может быть изнуряюще. — Забудь, что я спросил! — рявкнул Цзян Чэн, сгорбившись еще больше. Он был похож на фиолетовую черепаху. Вэй Усянь хихикнул и толкнул головой плечо Цзян Чэна, как это делал Цзинь Лин. — Ой, мой шиди беспокоился обо мне? — Сейчас меня нет! — Не волнуйся, Лань Чжань не делает ничего, чего я не хочу, и я могу сказать «нет». Цзян Чэн угрюмо поднял взгляд, но Вэй Усянь увидел в его глазах искреннее облегчение. — Ну, хорошо. Вэй Усянь почувствовал прилив нежности, обнял его, крепко прижал к себе и положил голову на плечо Цзян Чэна. — Я скучал по тебе. — Я всегда был здесь, — сказал Цзян Чэн. — Я никогда не был тем, кто ушел. — Может быть, но ты был дальше, чем я мог дотянуться. Ты не просто гнал меня… Я никогда не думал, что ты натравишь на меня собаку. — Я не натравливал на тебя Фею, я всегда использовал ее для проверки! — сказал Цзян Чэн, а затем пробормотал: — Мне жаль. Вэй Усянь сжал его. — Мне тоже. — А потом, уточнил: — Мне жаль, что я тебя бросил. Подбородок Цзян Чэна дрогнул, и он отвернулся. Вэй Усянь спрятал ласковую улыбку за плечом и пробормотал: — О, и спасибо. За фонарь. Он прекрасен, и Лань Чжань его просто обожает. Откуда ты узнал о кроликах? — Так я тебе это и сказал! У глав орденов свои пути. — Скажи мне! — заскулил Вэй Усянь, слегка встряхивая Цзян Чэна в своих объятиях. — Скажи мне, диди! — Нет! Отвали! — Цзян Чэн не пытался вырваться из его хватки. Наоборот, он еще глубже зарылся в нее, что было вполне приемлемо для Вэй Усяня. Они сидели в тишине, Вэй Усянь вдыхал знакомый запах волос Цзян Чэна. Он начал проводить по ним пальцами, наслаждаясь прохладной шелковистостью между пальцами. Они были такими длинными. Цзян Чэн дернулся и зашипел, немного извиваясь в его хватке. — Что? Позвать Бай Рэнци? — Нет, нет, это просто пинок. Я в порядке. Вэй Усянь крепче сжал руку, вспомнив ночи во время кампании «Выстрел в солнце», когда он прижимался к Цзян Чэну, пока тот извивался от кошмаров и травм. — Цзян Чэн? — Мн? — Мне не жаль, что я отдал тебе свое ядро. Мне жаль, что я скрыл это от тебя таким образом. Если бы я сказал тебе, даже если бы сделал это после окончания войны… может быть, все было бы иначе. Цзян Чэн резко вдохнул, а затем обмяк в объятиях Вэй Усяня, словно что-то наконец сняло напряжение внутри него. — Мне не жаль, что я отвлек Вэней. Хотел бы я быть сильнее, чтобы ты не подумал, что мне нужна такая твоя помощь. — Дело не в этом. Тебе это было нужнее: Юньмэн Цзян нуждался в Цзунчжу, который мог бы его совершенствовать, чтобы он снова поднялся. Но, в конце концов, я не мог смотреть, как ты страдаешь. Я знаю, что было еще кое-что, но… я хотел, чтобы ты снова был счастлив. И ты был счастлив. — Когда я думал, что ядро ​​мое! Когда я понял, что оно твое… — Цзян Чэн хмыкнул, и его пальцы впились в руку Вэй Усяня. — Теперь оно твое, диди, оно было твоим много лет! — взмолился Вэй Усянь, потому что чувствовал, как ци Цзян Чэна напрягается в меридианах. — Нет, это не так! Оно никогда не было моим, никогда! Я не хочу этого, забери это обратно! — Цзян Чэн дернулся, царапая нижнюю часть живота. Вэй Усянь взвалил Цзян Чэна себе на колени, обхватив его руками и схватив за руки, чтобы не дать ему навредить себе. — Стой, стой, А-Чэн. Это твое! Это твое! Пожалуйста, не делай этого с собой. — Это не так! Этого никогда не было… я оказался там, где я есть, только благодаря тебе! Я думал, что это я, но я никогда — я никогда не смог бы этого сделать. Он сказал, что я никогда не смогу сравниться с тобой, но я и не хотел, если это означало, что тебя здесь не будет! Забери свои слова обратно! Вэй Усянь прижался губами ко лбу Цзян Чэна. Липкий и горячий — лихорадка. — Тссс, А-Чэн, все в порядке. Я здесь сейчас, — прошептал он ему в кожу, крепко держа руки Цзян Чэна. Он поднял одну и прижал ее к своей груди, к сердцу. — Я здесь. Я здесь, А-Чэн. Цзян Чэн схватился за грудь, кончики пальцев впились в плоть Вэй Усяня, чувствуя, как сильно бьется его сердце. — Сянь-гэ? — Я здесь. — Возьми его обратно, пожалуйста. Оно мне не нужно. Вэй Усянь закрыл глаза, слезы жгли его. — Я не могу, А-Чэн. Это невозможно. Дыхание Цзян Чэна сбилось, и он уткнулся лицом в шею Вэй Усяня. Словно они снова были в палатке военного лагеря, прижимаясь друг к другу в темноте. Но это было не так. Вэй Усяню не девятнадцать, а Цзян Чэну не семнадцать, но они все еще держались вместе, как и всегда раньше. Вэй Усянь все еще был шисюном, а Цзян Чэн все еще был шиди. — Это не мое. Это никогда не будет моим, — сказал Цзян Чэн. — Когда я умру, ты должен будешь забрать это обратно. — Ты не умрешь. — Это будет пустая трата, тебе нужно будет вернуть его обратно. Отец никогда не простит мне того, что я отнял у тебя. — Это не зависело от него. Это был мой выбор, и я сказал тебе, что не жалею об этом. — Она умерла из-за этого. Вэй Усянь крепко зажмурился и прижался к нему. — Я знаю.