Погружение в безумие / Descent into madness

15 ноября 1998 Стук в дверь прозвучал оглушительно, заставив голову гулко заныть, а желудок скрутило в тугой узел. Гермиона застонала, зажмурив глаза, надеясь, что это всего лишь часть очередного мучительного сна. Но стук повторился — настойчивый, требовательный.   Она с трудом перевернулась на бок, болезненно морщась от малейшего движения. Голова казалась чугунной, в горле першило, а язык был сухим, словно наждачная бумага. Последний раз она пила летом — и даже тогда не так безрассудно. Но вчера… Вчера ей было слишком необходимо сбежать от мыслей, и маггловский паб с Гарри и Роном казался идеальным местом для этого.   Охнув, она медленно села, стараясь не делать резких движений. Казалось, к её ногам привязали гири — путь до двери стал настоящим испытанием.   — Да уж, Грейнджер… Кто бы мог подумать, — раздался насмешливый голос, стоило ей только повернуть ключ.   На пороге стоял Драко Малфой — безупречно собранный, пахнущий свежестью, с привычной ленивой ухмылкой на губах. В его глазах плясали весёлые искорки, но под этой насмешкой скрывалось нечто ещё.   Гермиона с трудом сфокусировала на нём взгляд и сдавленно простонала, прижимая пальцы к вискам.   — Драко, что тебе нужно в такую рань?   — Рань? — переспросил он, приподняв бровь. — Грейнджер, два часа дня.   Она замерла, пытаясь осознать сказанное.   — О, — только и выдавила она.   Драко усмехнулся, театрально покачав головой.   — Как негостеприимно, — хмыкнул он, но, увидев её заторможенный жест рукой, всё же перешагнул порог.   Гермиона, пошатываясь, прошла к окну, распахнула его, впуская в комнату колкий осенний воздух. Прохладный ветер тут же охватил её, остужая горячую кожу, от чего стало немного легче.   — Так что случилось? — спросила она, оборачиваясь.   — Ну, для начала, ты не появилась ни на завтраке, ни на обеде. А твои друзья выглядят так, будто их снова поколотила Гремучая ива, — ответил Драко, лениво прислоняясь к дверному косяку.   И только сейчас она заметила корзину, которую он держал в руках. Внутри обнаружился йоркширский пудинг, бутылочка апельсинового сока и флакон Перечного зелья.   Гермиона моргнула.   — Мерлин, ты действительно пытаешься наверстать упущенное за годы, — пробормотала она, вспомнив их бесконечные перепалки в прошлом.   Драко скептически выгнул бровь, но ничего не сказал, наблюдая, как она морщится, залпом выпивая зелье. Оно обожгло горло, но почти сразу отпустило — шум в голове начал рассеиваться, а тело наполнялось долгожданной бодростью.   — Спасибо, ты просто спаситель, — выдохнула она.   — Запомню этот момент, — ухмыльнулся Драко, присаживаясь в кресло. — Ну, а теперь рассказывай: где вы вчера были и как, чёрт возьми, вы выбрались из замка? Тут был такой переполох, когда выяснилось, что вы пропали.   Гермиона застонала, уткнувшись лбом в ладонь.   — Боже… Умоляю, никогда не напоминай мне о вчерашнем вечере.   Она действительно не хотела вспоминать. Но сознание предательски выдало ей размытые, будто окутанные туманом, обрывки. Смех. Чужие руки на талии. Тепло дыхания у губ. И поцелуй — настойчивый, горячий, затягивающий.   Она целовала кого-то.   В висках застучало. Она попыталась вникнуть в размытые картинки в памяти, но паника разрослась внутри, стягивая горло ледяным страхом. Это не могла быть Беллатрикс. Нет.   Гермиона нервно сглотнула, но Драко, конечно же, ничего не заметил. Он просто хмыкнул, скрестив руки на груди, и покачал головой, глядя на неё с лёгким презрением, смешанным с явным любопытством.   — Знаешь, Грейнджер, я бы многое отдал, чтобы увидеть тебя вчера вечером, — протянул он с самодовольной улыбкой.   — Я тоже, — пробормотала она, но смысл её слов был совсем другим. Дверь распахнулась с таким грохотом, что Гермиона едва не вздрогнула.   — Гермиона Джин Грейнджер! — взвыла Джинни, влетая в комнату словно порыв ураганного ветра. — Почему я узнаю новости от своего полоумного брата, а не от тебя?!   Но, заметив Драко, она резко заткнулась, прищурившись.   — А ты что здесь делаешь?   — Спасаю твою подругу от похмелья, — сухо ответил Малфой, мгновенно мрачнея. Он уже собирался уйти, но Гермиона подняла руку, останавливая его.   — Останься, пожалуйста, — сказала она, устало на него глядя, а затем повернулась к Джинни. — Какие новости?   Рыжая ведьма скрестила руки на груди, её карие глаза вспыхнули огнём.   — Если ты собиралась скрыть от меня тот факт, что ты начала встречаться с Роном, я убью тебя прямо сейчас.   В комнате воцарилась гробовая тишина.   У Драко вытянулось лицо, словно он только что услышал самый нелепый анекдот в своей жизни. Гермиона же застыла, глядя вникуда, как если бы время на мгновение остановилось.   — С… Роном? — механически повторила она, будто пробуя эти слова на вкус.   И тут воспоминания прошлой ночи ударили её с новой силой. Размытые образы, хаотичный водоворот ощущений… и губы, касающиеся её в полутьме. Теперь она знала, кому они принадлежали.   На неё одновременно нахлынули облегчение и разочарование.   — Джинни, я… Честно говоря, я не очень чётко помню события вчерашней ночи, — призналась она, потирая виски.   Драко тяжело вздохнул и показательно закатил глаза.   — Хвала Моргане, я уже было разочаровался в тебе. Теперь словам рыжей есть хоть какое-то разумное объяснение: ты даже не помнишь этого позора.   Джинни бросила на него предупреждающий взгляд, но он лишь безразлично пожал плечами.   — Без обид, — лениво добавил он. — Просто я представлял Гермиону с кем-то… более интеллектуально развитым.   — Сказать честно, Малфой? — Джинни задумчиво нахмурилась. — Я тоже.   Гермиона уткнулась лбом в ладонь, чувствуя, как по её позвоночнику пробегает неприятная дрожь.   — Так что ты теперь собираешься делать? — спросила Джинни, её голос стал мягче, но в нём всё ещё сквозило напряжение.   — Если бы я знала, — пробормотала Гермиона, массируя виски. Головная боль накатывала с новой силой.   Логично было бы дать Рону шанс. Он был добрым, преданным, с ним было легко… И, возможно, он мог бы помочь ей вырваться из ловушки чувств, о которых она даже не смела думать.   Но разве можно строить отношения на одной лишь попытке забыться?   Разве можно целовать одного, а в мыслях гореть по другому?

***

Когда, наконец, комната погрузилась в тишину, желанное облегчение так и не пришло. Напротив — вакуум одиночества лишь подхлестнул хаос в голове. Самокопание, самокритика, отчаяние — они кружили в сознании, как хищные птицы над жертвой, не давая ни передышки, ни спасения.   Гермиона сжала виски, пытаясь подавить гул тревожных мыслей, но в этот момент что-то мелькнуло за окном. Легкий стук когтей по стеклу заставил её поднять голову.   Ушастая сова нетерпеливо хлопала крыльями, настойчиво требуя внимания. Свет отражался в её янтарных глазах, делая их пугающе умными.   Гермиона встала и распахнула ставни, впуская в комнату ночную прохладу. Птица ловко приземлилась на подоконник и протянула ей конверт — плотный, добротный, с четко выведенными буквами имени.   Она узнала этот округлый размашистый почерк мгновенно.   Энди.   Что-то тёплое разлилось в груди, отгоняя тяжелую пелену мыслей. На её лице появилось подобие улыбки.   — Ты проделала долгий путь, — шёпотом сказала она сове, осторожно погладив её по мягкому перьям. — Прости, у меня нет ничего подходящего… Разве что тыквенные семечки.   Она протянула ладонь, и птица снисходительно склонила голову, клюнув несколько зернышек, прежде чем вновь сосредоточиться на Гермионе.   С замиранием сердца девушка развернула письмо и начала читать:

Дорогая Гермиона,

Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии (и не среди стопки книг, над которыми ты забываешь даже пообедать — да, мне рассказывали).  

У нас с Тедди всё хорошо. Он растёт так быстро, что я едва успеваю следить за его шалостями. Иногда мне кажется, что он понимает гораздо больше, чем положено малышу. Я часто показываю ему фотографии Доры и Рема, рассказываю о них, и, знаешь, стоит ему увидеть снимок матери, как его волосы моментально приобретают её любимый фиолетовый цвет. Вчера этот юный смельчак решил, что ползать ему уже неинтересно, и предпринял первую попытку встать. Итог оказался предсказуемым — со свистом рухнул на пол, но ни капли не расстроился. Кажется, у него врождённая жизнерадостность — в этом он весь Тонкс.  

Как ты? Как учеба? Надеюсь, ты находишь время не только на свитки пергамента и толстенные фолианты, но и на что-то более… живое? (Да-да, я знаю, что ты сейчас фыркнула). Я бы очень хотела увидеть тебя в ближайшее время — уверена, твой график забит под завязку, но, может, выкроишь час-другой для встречи в Хогсмиде?  

И, Гермиона… Со мной связалась Нарцисса. Я ещё не решила, что с этим делать, но мне хотелось бы обсудить это с тобой. 

Жду твоего ответа.  

Твоя Энди.

…Гермиона рассмеялась вслух, когда взгляд её скользнул по строкам о Тедди. Она почти могла увидеть этого маленького сорванца — пухлые ручки, любопытные глаза, волосы, вспыхивающие фиолетовым при одном лишь взгляде на фотографию матери. Как же ей не хватало их с Энди.   Но последние строки письма, исполненные нервного нажима, будто перо оставило в бумаге застывший след беспокойства, резко сменили её настроение.   Нарцисса Малфой.   Что ей нужно от Андромеды? Спустя столько лет?   Гермиона нахмурилась, провела пальцем по краю письма, словно пытаясь на ощупь разгадать скрытые смыслы. Андромеда давно вычеркнула сестёр из своей жизни, да и те, казалось, не стремились к примирению. Разрыв, нанесённый предательством крови, был слишком глубок, слишком древен, чтобы его можно было заштопать одним письмом или встречей.   Она наклонилась над столом и вытащила из-под груды книг колдографию, украдкой прихваченную из библиотеки.   Три сестры Блэк.    Гермиона провела пальцами по старому снимку.   Как же время их разделило.   Когда-то они, вероятно, смеялись вместе, шептались по ночам, прятались от строгого взгляда родителей. Когда-то их связывали не просто фамильные узы, но и любовь, и детские клятвы в верности. А теперь? Теперь, пожалуй, у них осталось только общее прошлое.   Она медленно убрала фотографию в потрёпанный том «Мастера и Маргариты», пряча её между страниц так, словно пыталась спрятать собственные мысли.   Где-то в уголках сознания шевельнулась смутная тревога.

***

Гермиона не была уверена, что сможет выдержать компанию за ужином, но оставаться в одиночестве с собственными мыслями тоже казалось пыткой.   Она шагала по коридору, когда у самого входа в Большой зал столкнулась с профессором Блэк.   Беллатрикс стояла в тени колонны, скрестив руки на груди, и, казалось, вовсе не собиралась уступать дорогу. Её черные глаза сверкнули насмешливым огоньком.   — А я уже было подумала, что Уизли вчера не справился с задачей проводить тебя до комнаты, — протянула она с ленивой усмешкой. — Что ж, людям свойственно ошибаться, не так ли?   Гермиона замерла.   Она не сразу осознала, что обращаются именно к ней. Слова Беллатрикс прозвучали почти… шутливо. Без яда, без презрения. Обычная легкая насмешка — но не та, что была призвана унизить, а та, что будто бы подразумевала равенство.   Она хотела что-то ответить, но Беллатрикс уже скользнула мимо, оставив после себя лёгкий запах дурмана и черного кофе.   Что это было?   Простая насмешка? Намёк на прощение? Или же очередная игра, правила которой знала только Блэк?   Гермиона ещё долго смотрела ей вслед, прежде чем взяла себя в руки и двинулась дальше.   Она только успела сесть за гриффиндорский стол, как её тут же встретили три пары радостных глаз.   — Миона, тебе лучше? Мы волновались. Джинни сказала, что ты плохо чувствуешь себя после вчерашнего, — затараторил Рон, откусывая кусок жареного цыплёнка.   Гермиона резко опустила взгляд в тарелку, стараясь не встречаться с ним глазами. Она не была готова к этому разговору. В голове всё ещё путались вчерашние смутные воспоминания, и одно из них — тот самый поцелуй — вспыхнуло перед внутренним взором слишком отчётливо.   Она не могла, не должна была думать об этом.   Нужно взять себя в руки.   — Гораздо, спасибо, Рон, — мягко улыбнулась она, надеясь, что её голос звучит достаточно естественно. — Мне не стоило столько пить вчера.   — Поверь, он сам едва был лучше с утра, — вставил Гарри, стряхивая крошки со своей мантии.   — Да ладно тебе, Поттер, — отмахнулся Рон, хоть уши его и вспыхнули.   Джинни прыснула со своего места, но в голос не засмеялась, лишь понимающе подмигнула Гермионе.   — Ты ведь пойдёшь провожать нас до Хогсмида? — в голосе Рона прозвучала надежда.   Черт. Она и забыла.   Сегодня вечером Гарри и Рон навсегда покинут Хогвартс. Они уйдут, оставив её в этих стенах, среди прошлого, среди мыслей, среди тени того, чего никогда не будет. Конец эпохи Золотого Трио. Она почувствовала, как внутри всё сжалось.   — Я до сих пор не могу поверить, что завтра вас уже не будет здесь, — выдохнула она, с трудом проглотив предательский ком в горле. — Конечно, я провожу вас.   Она не знала, сколько в этих словах было правды. Часть её хотела сбежать, избежать прощания, избежать этого взгляда Рона, в котором она не могла — не хотела — разбирать эмоции.   — Есть не очень приятная деталь… — кашлянул Гарри, словно пытаясь заранее смягчить удар. — Нас до Хогсмида будет сопровождать Блэк. Макгонагалл только что сообщила мне.   Гермиона вздрогнула.   Рон застыл с поднятой вилкой, а Джинни нахмурилась так, словно ей только что наступили на ногу.   — А она там зачем? Вы оба уже совершеннолетние, — её голос прозвучал резче, чем обычно. — Её стало слишком много в наших жизнях, вы не находите?   Гарри развёл руками, примирительно качнув головой:   — Понятия не имею. Наверное, регламент.   Он сделал паузу, словно решая, стоит ли говорить дальше, но всё же продолжил:   — И, к слову, она ничего не рассказала Макгонагалл о наших вчерашних похождениях. Может… мы ошибались на её счёт?   — Чушь! — Рон подпрыгнул на месте так резко, что скамейка под ним издала скрип, похожий на протестующий стон. — Эта чокнутая просто пытается заслужить наше расположение! И ты уже ведёшься! Как ты можешь доверять ей после всего, что она сделала?!   Гермиона молча сжала край рукава.   — Тише, Рон, — шикнула Джинни, бросив быстрый взгляд на окружающих. В их сторону уже начали оборачиваться. — Ты и сам знаешь, что все обвинения с неё были сняты. Наверняка, Макгонагалл не стала бы принимать её сюда, если бы думала, что она может нам навредить.   Когда Джинни успела сменить гнев на милость? Ведь всего пару недель назад, в «Трёх Метлах», она была настроена против Блэк так же решительно, как и её брат в данный момент.   Рон скрипнул зубами, лицо его покраснело.   — С каких пор ты её защищаешь? — процедил он. — Она пытала Гермиону, она…   Он осёкся, как будто на мгновение потерял голос. Но уже через секунду слова сорвались с его губ с оглушительной силой:   — Чёрт возьми, она убила Фреда!   Тишина в Большом зале будто сгустилась, стала липкой, гнетущей. Несколько человек за соседними столами обернулись, а кто-то поспешно отвёл взгляд, предчувствуя надвигающуюся бурю.   Джинни застыла, словно по ней прошла волна ледяного ветра.   Её глаза мгновенно наполнились слезами.   Гермиона почувствовала, как у неё скрутило желудок. Не так она представляла их последний вечер вместе.   — Рон! — Гарри резко накрыл ладонь Джинни своей, сжимая её в утешающем жесте. Голос его прозвучал твёрдо, почти властно. — Никто из нас не забыл об этом. Но не нужно поднимать эту тему.   Тон его слов был непривычно жёстким, даже слегка угрожающим, и Рон заметно смутился, понимая, что перегнул палку.   Но было уже поздно.   Джинни молча встала из-за стола и вышла из зала, едва сдерживая дрожь.   Гермиона посмотрела ей вслед, но не последовала за ней. Джинни хотела побыть одна.   А вечер, который должен был стать тёплым прощанием, окончательно превратился в руины.

***

Дорога до Хогсмида тянулась, словно нескончаемый, мучительно долгий сон. Воздух был пропитан холодной сыростью, осень оставила свои следы на промёрзшей земле, усыпанной жухлыми листьями. Под ногами хлюпала грязь, но никто из них не обращал на это внимания — слишком давящим было молчание, повисшее между ними.   Беллатрикс шагала впереди, будто тень, быстро и бесшумно. Её чёрные одежды развевались за ней, как крылья ворона, а спина оставалась прямой, словно выкованное из стали лезвие. Ни единой эмоции на лице, если не считать глубоко нахмуренных острых бровей. Она даже не оборачивалась, не проверяла, идут ли они за ней, — словно выполняла неприятную, но неизбежную обязанность, которую хотелось поскорее сбросить с плеч.   Гарри и Рон шли следом, таща на себе тяжёлые сумки, но их шаги были не такими уверенными, как обычно. Джинни и Гермиона семенили позади, сгорбившись, пряча руки в рукава мантии от пронизывающего ветра. Никто не произнёс ни слова. Казалось, сам воздух между ними сгустился, став вязким, непробиваемым.   Лишь когда впереди показалась граница деревни, они почти одновременно выдохнули, словно наконец-то сбросили с груди невидимый груз.   Их уже ждали трое сотрудников Министерства. Они выглядели сдержанными, официальными — короткие кивки, ни намёка на улыбку. Всё было ясно без слов. Пора прощаться.   И тут будто прорвалась плотина.   Джинни кинулась в объятия Гарри, крепко вцепившись в него, как будто он мог раствориться в воздухе, если она хоть на секунду ослабит хватку.   Гермиона обняла Рона, сжав его так сильно, что почти почувствовала, как у него перехватило дыхание. А потом развернулась и прижала к себе Гарри, едва сдерживая слёзы. Это было слишком. Слишком быстро. Слишком рано.   Рон вдруг замялся, переминаясь с ноги на ногу, а затем, с каким-то обречённым выражением, шагнул к ней вновь.   Прежде чем Гермиона успела осознать, что происходит, его губы прижались к её губам.   Поцелуй был тёплым, влажным, нетерпеливым. Его большие, грубые руки крепко сжимали её, и на секунду ей показалось, что она задохнётся.   Гермиона замерла.   Всё внутри оборвалось.   Она не могла пошевелиться, не могла даже вздохнуть, будто наблюдала за происходящим со стороны, будто это было не с ней. Не её губы, не её тело, не её жизнь.   А затем — прилив.   Чувства нахлынули бурным, неуправляемым потоком. Отчаяние, паника, ужас. Всё смешалось, превратилось в болезненный ком, застрявший в горле. Её душило.   Гермиона задрожала. А затем — разрыдалась.   Горько, отчаянно, безудержно.   Рон мгновенно разомкнул объятия, ошеломлённо глядя на неё.   — Миона… — он погладил её по спине, явно принимая её слёзы за печаль от расставания. В его голосе звучало столько заботы, столько искренности. — Пожалуйста, не плачь…   Он наклонился ближе, его лоб почти коснулся её лба.   — Ты не представляешь, как долго я ждал этого, — прошептал он. — Я люблю тебя, Миона. Мы справимся с расстоянием, я обещаю. Я что-нибудь придумаю.   Он был настолько милым. Настолько добрым. Настолько настоящим.   Но Гермиона не хотела этого.   Она не хотела его поцелуев. Не хотела его любви. Не хотела быть с ним.   Она не могла этого сказать. Не могла разбить его сердце прямо сейчас, когда он уходил.   — Надеюсь, вы закончили. Тошно смотреть на ваши нежности, — раздался за спиной низкий, холодный голос.   Беллатрикс Блэк стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди. Лунный свет скользнул по её мантии, отливавшей темным серебром, а глаза вспыхнули откровенным отвращением. Она смотрела на них так, будто перед ней разыгрывалась нелепая, безвкусная сцена из дешёвой пьесы, которую ей довелось вынужденно наблюдать.   Гермиона не могла представить, что когда-либо скажет это, но в этот момент она была благодарна ей до дрожи в пальцах. Этот грубый комментарий дал ей возможность вырваться. Освободиться. Ей не пришлось отвечать Рону, не пришлось придумывать оправданий, лгать ему, глядя в эти полные надежды глаза.   Она быстро шагнула назад, сбрасывая с себя его тёплые ладони, оставив в них только пустоту.   — Пока, ребята, — хрипло выдавила она, чувствуя, как предательски дрожит голос. Она не могла остановить слёзы, но, к счастью, теперь у неё было оправдание — прощание. Разлука. Всё, что угодно, только не то, что жгло её изнутри, оставляя после себя выжженную пустоту.   Джинни прижалась к Гарри в последний раз, крепко, судорожно, как будто пыталась запомнить ощущение его тела рядом. Потом отступила, вытирая слезы рукавом.   Рон посмотрел на Гермиону, и этот взгляд, полный беззащитности, заставил её внутренне сжаться. Он будто извинялся перед ней за то, что уходит. Словно снова был тем неуклюжим мальчишкой, который боялся остаться один.   Но он не понимал.   Он не знал, что на самом деле она не скорбит по нему.   Они с Джинни просто молча подняли руки в прощальном жесте. И прежде чем кто-либо успел сказать ещё хоть слово, вспышка зелёного света разорвала воздух, оставляя после себя только еле слышный хлопок.   Они ушли.   Они с Джинни ещё долго стояли на месте, вглядываясь в пустоту, туда, где только что стояли их парни.   Но их там больше не было.   Пустота оказалась слишком оглушающей.   На душе было паршиво.   — Мы так и будем стоять здесь до самого Рождества? — голос Блэк разрезал тишину, как нож, тонкий и острый.   Она смотрела на них, сжав губы в линию, но в её голосе не было прежней насмешки. Скорее раздражение, но какое-то… вялое. Как будто ей самой не слишком-то нравилось наблюдать за их страданиями.   — Грейнджер, Уизли, поторапливайтесь, — добавила она более жестко, словно спохватившись.   Джинни шмыгнула носом, но даже не бросила ей гневного взгляда в ответ. А ведь ещё неделю назад она точно бы нашлась, что сказать.   Но сейчас…   Сейчас они просто развернулись и двинулись в сторону замка, шаг за шагом, по той же дороге, по которой совсем недавно пришли сюда.   Только в этот раз Гермиона почувствовала, как тёплая ладонь Джинни сжала её руку.   Она сжала в ответ.   Хотя бы так. Хотя бы это.

***

Она предложила Джинни остаться ночью у нее. И если рыжая заснула едва добравшись до кровати - стресс этого дня лишил ее всяких сил, то Гермиона ворочалась с боку на бок. Когда она поняла, что уснуть не получится, она села за письменный стол, и принялась писать ответное письмо Энди. Она долго думала, стоит ли писать ей о внезапном потеплении отношений между ней и старшей сестры Андромеды, но решила пока не упоминать об этом - женщине и так хватало потрясений, в особенности - неожиданный контакт с Нарициссой. Гермиона предложила Джинни остаться у неё на ночь. Ей не хотелось оставаться одной, оставаться наедине с собственными мыслями, которые и без того гудели в голове, как рой разъярённых ос. Джинни почти не сопротивлялась. Она выглядела выжатой, словно лимон, и уснула, едва коснувшись подушки — события этого дня, казалось, выпили из неё все силы.   А вот Гермиона…   Она ворочалась в кровати, перекатываясь с бока на бок, глядя в потолок, который теперь казался давящим, чужим. Одеяло душило, подушка была слишком жёсткой, а тиканье часов на стене раздражало так, что хотелось заклинанием разбить их в пыль.   Заснуть было невозможно.   Сглотнув ком в горле, она выскользнула из постели и подошла к письменному столу. Лёгким движением разжала штору — ночь за окном была темна и тиха, как чернильное пятно, в котором едва угадывались очертания старых башен Хогвартса. Вспышки факелов у входа в замок отбрасывали призрачные тени, но она не могла найти в этом зрелище ни уюта, ни покоя.   Гермиона медленно зажгла свечу. Оранжевый свет мазнул по стенам, наполнил комнату мягким теплом.   Она потянулась за пергаментом.  

…Дорогая Энди,

Она задумалась, кончик пера застыл в воздухе. Как много можно было сказать. Как много нельзя было сказать.   Она могла бы написать об утрате — о том, что прощаться с Гарри и Роном было почти невыносимо. О том, как странно чувствовать, что что-то важное закончилось, а ты сама осталась здесь, в этом замке, и не знаешь, куда двигаться дальше.   Она могла бы рассказать о Беллатрикс Блэк. О её странном поведении. О том, что между ними словно пробежала трещина, тонкая, едва заметная, но всё же трещина. О том, что сегодня, впервые за долгое время, Блэк не выглядела жестокой. Раздражённой — да. Брезгливой — да. Но не жестокой.   Но Гермиона не стала писать об этом.   У Энди хватало своих потрясений.   Вместо этого она написала, что скучает. Что надеется увидеть её в Хогсмиде. Что Тедди, наверное, уже вырос на целых два дюйма с их последней встречи, и что она не может дождаться момента, когда снова возьмёт его на руки.   Когда письмо было закончено, Гермиона перечитала его. Несколько раз.   Оно было тёплым. Спокойным. Честным.   И, пожалуй, именно таким, каким и должно было быть.   Она свернула лист, аккуратно запечатала и поднялась.   За окном снова прошелестели крылья. Во что она впуталась? Этот вопрос жужжал в голове Гермионы, как назойливая оса, от которой невозможно отмахнуться. Он не давал ей покоя, не позволял спрятаться ни за книгами, ни за домашними заданиями, ни за механическими действиями повседневности.   Как можно было так потерять контроль? Напиться до полной отключки, до чёрного бездны в памяти, до тревожного утреннего шока? Она, Гермиона Грейнджер — лучшая ученица, голос разума в компании, всегда трезвая, всегда собранная.   А теперь — чёрное пятно. Пьяный поцелуй. И… отношения?   …Какое же безумие, — подумала она, вжавшись в кресло у камина, глядя в огонь, который слизывал поленья алыми языками. — Как я могла целовать Рона?   Всё в ней протестовало. Не было в этих поцелуях ни электричества, ни шевеления где-то под рёбрами, ни того лёгкого, почти волшебного головокружения, о котором она читала в книгах.   Рон — это уютный плед. Брат. Домашний пирог. Он был её прошлым, не будущим. Его руки казались слишком большими, движения — неуклюжими, поцелуи — влажными, как после дождя.   И тогда, внезапно, в её голове всплыл совсем другой образ.   Белая, как мрамор, кожа. Пальцы — длинные, изящные, почти хищные, с бордовыми, как капли вина, ногтями. Холодное касание, от которого по позвоночнику пробегает дрожь, а неуют становится изысканным, почти соблазнительным страхом.   Женские руки. Женская фигура. Женский голос. Женщина.   Беллатрикс. И самым пугающим было то, что её тело отозвалось на эту мысль быстрее, чем она успела себя остановить. Всё в ней вспыхнуло, натянулось, зазвенело. Как струна, которую провели смычком.   Она вскочила с кресла, как от ожога. Словно можно было вытряхнуть из себя это желание, если просто отойти, вдохнуть, не думать.   Но она думала. Она думала об этом всю ночь. Она думала об этом каждый раз, когда взгляд Блэк задерживался на ней чуть дольше, чем следовало.   Почему? Почему не Рон? Не Виктор Крам с его бронзовой кожей и атлетическим телом? Не Драко с его язвительной ухмылкой и ледяной элегантностью? Почему она? Она думала, что дело было в возрасте. Что тогда, в приглушённой тишине, когда Крам неуверенно коснулся её губ, она была просто слишком юной — растерянной, неопытной, чтобы почувствовать хоть что-либо. Она считала, что первый поцелуй с Роном — отчаянный, горький — оставил её равнодушной потому, что он был частью её детства, её семьи, её трио. Лучший друг, который знал её насквозь, и оттого не вызывал трепета. Его близость была предсказуема, как воскресный чай в «Норе», а не головокружительной, как падение в бездну. Она убеждала себя, что ей нравились парни. Без всяких сомнений. Разве не так должно было быть? Разве не на это было запрограммировано общество, книги, сами стены Хогвартса? Но сны, которые приходили к ней в последние недели, рушили эту хрупкую конструкцию до основания. Сны — сладко-горькие, запретные, пропитанные запахом лаванды и дыма. Образ тёмной ведьмы — изломанный, пугающий, притягательный — вползал в её сознание, оставляя после себя ощущение, будто на неё смотрят сквозь кожу.   Она не могла забыть эти ощущения.   Те сны не были просто снами. Они будили в ней то, чего она не знала в себе раньше. Не просто интерес. Не просто мимолётную фантазию. А целую бурю, яростную и яркую, как шторм над Северным морем. То, что жгло изнутри, требовало быть признанным — или уничтоженным.   И всё же она спрашивала себя: как это возможно? Всё логичное рушилось, как карточный домик. Гермиона пыталась рационализировать — возраст, пол, прошлое, идеологическая пропасть. Беллатрикс была вдвое старше. Была преступницей, Пожирательницей, пытала её, ненавидела. И, скорее всего, всё ещё презирала за её маггловское происхождение.   Но… Никакие «но» не могли вытравить из неё то, что она уже знала: её влекло к ней. Не просто физически — хотя и это было, пугающе сильно. Её тянуло к ней, как к пламени, которое одновременно греет и обжигает.   Это было неправильным. Запретным. Почти омерзительным — и оттого ещё более притягательным.   Беллатрикс Блэк. Имя, от которого у одних стынет кровь, а у неё — учащается пульс.