Погружение в безумие / Descent into madness

«Двигательное и речевое возбуждение... Бредовые интерпретации... Случай, по-видимому, сложный... Шизофрения, надо полагать. А тут еще алкоголизм..»

24 ноября 1998 Первая неделя после отъезда Гарри и Рона растянулась для Гермионы, как бесконечный, вязкий ноябрьский вечер — без солнца, без цвета, без надежды. Она словно жила сквозь марлю: звуки доходили приглушённо, лица расплывались, дни сменяли друг друга, но не оставляли никаких следов в памяти. Все казалось серым, будто кто-то нарочно стер из Хогвартса всю палитру красок.  Даже Джинни — вечно вспыльчивая, искрящаяся рыжими всполохами — теперь походила на бледный силуэт самой себя. Её волосы утратили свой медный блеск, и в каждом движении чувствовалась неярко выраженная ломкость, как будто с отъездом Гарри она потеряла точку опоры. Для Гермионы расставание оказалось двойственным — болезненным, но в какой-то мере и облегчением. Её не терзали вопросы в лицо, не приходилось смотреть Рону в глаза и лгать — себе и ему. Но с этим пришла и другая пытка: мысль, что она теперь его девушка, как будто это было звание, к которому она не стремилась, но которое невидимой печатью вжигалось ей в лоб.  На занятиях она ловила себя на том, что с десятым усилием перечитывает один и тот же абзац, а мозг упрямо продолжает скользить к чужим глазам — мрачным, как гроза, с искрами безумия и загадки, к тонким пальцам, к голосу, в котором лёд и пламя шли рука об руку. Какого Мерлина она вечно думает о ней? Единственным спасением от этого мутного водоворота стали вечера, проведённые с Джинни. Рыжая почти поселилась в её покоях, и эти ночи напоминали что-то из далёкого, беззаботного прошлого — когда они делились шоколадными лягушками, обсуждали уроки и ухмылялись, говоря о мальчиках. Только теперь они засыпали в тишине, в обнимку, как солдаты, разделяющие окоп — не от радости, а чтобы согреть друг друга и не сойти с ума. Джинни не спрашивала, а Гермиона не объясняла. И в этом было больше нежности, чем в любых признаниях. Но однажды, когда чернила в её пергаменте высохли, не успев стать словами, и строчка в учебнике травологии вновь ускользнула от неё, Джинни подняла голову с подушки и сказала: — Миона, я совсем забыла… Гарри оставил мне Карту Мародёров и Мантию-невидимку. Но… у меня есть странное чувство, что тебе они нужнее. Слова обрушились на Гермиону, как весенний ливень — внезапно, обжигающе, обличающе. Она почувствовала, будто её застукали в момент предательства. Вину, которая жила в ней всю неделю, вдруг стало невозможно удерживать. — Джин… я… — Тсс. — Джинни мягко перебила, с привычной уверенной теплотой. — Ты ничего не должна мне объяснять. Я знаю, как тебе тяжело. Особенно с... её присутствием здесь. Я бы и сама хотела иногда сбежать. Спрятаться в подземелье или хотя бы в шкаф для метел. Гермиона не выдержала. Поднялась, подошла к подруге и обняла её так крепко, как будто боялась, что та исчезнет. Закрыла глаза, уткнулась в знакомый запах корицы и сена — запах Джинни, дом, утешение, камертон здравого смысла. — Мерлин, Джинни, я... — выдохнула она. — Да, да, ты обожаешь меня, не заслуживаешь меня, и я — лучшая на этой планете. — Голос её подруги был смешливо-усталый, но в нем жила доброта, спасительная, как огонь в северной избе. — А теперь... будь паинькой и дай списать травологию. Я уже пять минут делаю вид, что умираю рядом с учебником. — Джинни! Гермиона рассмеялась впервые за несколько дней — искренне, до дрожи в животе. Смех получился чуть сорванным, как сквозняк, но в нём был первый проблеск возвращения к жизни.

***

27 ноября 1998. «Три метлы», Хогсмид. — Ты действительно доверила Гарри ребёнка? — голос Гермионы прозвучал неожиданно резко, словно удар стеклянной палочкой по камню. — Ты уверена, что Тедди в безопасности? Слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать. И теперь повисли в воздухе тяжким грузом. Андромеда слегка вскинула бровь, но в её взгляде не было укола — только усталость и, может быть, капля иронии, растворённая в многолетней терпимости. — Более чем уверена, — ответила она мягко, с тем спокойствием, которое обретается только после утрат. — Он ведь его крёстный. Рано или поздно ему придётся брать на себя ответственность. Лучше уж раньше. — Она хмыкнула, и в этом звуке проскользнула тень лёгкого, утомлённого сарказма. — Или ты полагаешь, что я собираюсь до старости сидеть в кресле с внуком на коленях и вязать шапочки с ушками? Гермиона порывисто протянула руку через скатерть в тонкую клетку и сжала ладонь Андромеды. Её пальцы были тёплыми, уверенными, и в этом прикосновении таилась попытка извинения без слов — как у тех, кто говорит не ради формальностей, а от избытка заботы. — Прости, Энди… — прошептала она. — Я не хотела ставить под сомнение твоё решение. Это не то, чтобы я не доверяла Гарри, просто… — Просто ты всё ещё не научилась отпускать, — мягко закончила за неё Андромеда. — Поверь, я долго думала. Очень долго. Бесконечные ночи с бутылкой вина и фотографиями Тонкс... — она усмехнулась, но глаза её потемнели. — В какой-то момент я поняла: если не сделаю этого сейчас, то, возможно, никогда не смогу. А я не хочу превратиться в статую с прахом на подоконнике. Мне душно, Миона. Она подняла бокал со сливочным пивом и сделала глоток, как будто запечатывая тему. Но Гермиону всё ещё что-то не отпускало. Она закусила губу, раздумывая, стоит ли говорить. И всё же спросила: — Что от тебя хотела Нарцисса? Фраза прозвучала, как выстрел в библиотеке: неожиданно, холодно и слишком точно. Словно Гермиона ненароком распахнула дверь, за которой хранились старые, забытые письма, пропахшие лавандой, порохом и предательством. Андромеда чуть заметно вздрогнула. Улыбка исчезла с её лица, как будто её вытерли рукой. Она отвела взгляд, нахмурилась, и в этой маске Гермиона на мгновение увидела её — ту, чьё имя не произносили вслух. И стало не по себе. Слишком знакомый изгиб бровей, слишком узнаваемая складка у губ. Не думай об этом. Только не сейчас. — Думаю, для такого разговора нам нужно что-то… крепче, — медленно проговорила Энди и, не дожидаясь возражений, поднялась и заскользила к барной стойке. Гермиона проводила её взглядом, ощущая, как под рёбрами копошится неуверенность. Что-то назревало — как гроза летом, когда воздух становится густым, как мёд, и хочется кричать, чтобы разрядка пришла скорее. Вернувшись, Андромеда поставила на стол пузатую бутылку огневиски и два старомодных стакана, плеснула щедро, с размахом человека, который больше не верит в половины решений. — За то, что мы ещё умеем говорить правду, даже когда от неё горчит, — сказала она и опрокинула стакан залпом. Гермиона повторила за ней, чувствуя, как обжигающий огонь разливается по горлу — точно так же, как давно подавленные вопросы разливались по её мыслям. И в этой тишине, наполненной дымом, гулом утихающей таверны и невысказанным, они приготовились погрузиться в разговор, которого боялись обе. Андромеда, прикусив уголок губы, как будто этим простым жестом могла удержать под замком целый шторм мыслей, вновь разливала огневиски по тяжёлым, гладким стаканам. Бурый напиток струился с густым, почти маслянистым звуком, ловя тусклый свет настенных ламп, будто растопленная бронза стекала в прозрачные формы. Они молчали. Но это было не то неловкое молчание, которое нависает между чужими, не зная, где кончается приличие. Это было молчание посвящённых — крепкое, гулкое, плотное, как вино, настоянное на тайнах. В этот зыбкий, драгоценный момент, ускользающий от внешнего мира, таверна словно перестала существовать. Остались только они — две женщины, две вытертые временем души, державшиеся друг за друга, чтобы не разломаться окончательно. Гермиона не спешила нарушить эту тишину. В её ожидании не было нетерпения — лишь терпеливое уважение. Она знала, сколь дорогой ценой даются признания, и не собиралась вырывать их, как зубы, преждевременно. Их связью было не слово, а понимание. Тихая солидарность тех, кто выжил не только телом, но и сердцем. И именно в эту неподвижную тишину, как капля чернил в чистую воду, закралось чувство вины. Горькое, неумолимое. Энди доверяла ей, раздвигала занавески своей жизни, показывала комнаты, в которые почти никто не входил. А Гермиона… она скрывала. Прятала не просто правду, а внутреннюю бурю, имя которой — Беллатрикс. Нельзя было думать о ней. Не здесь, не сейчас. Но тело помнило, несмотря на страх и запреты. Оно помнило и реагировало. Андромеда вдохнула. Не просто втянула воздух — вздохнула тяжело, будто каждое слово, которое предстояло произнести, весило добрых пару килограммов. — Она хочет встретиться. Гермиона вздрогнула, как от плети. Сердце на мгновение пропустило удар, а затем забилось вдвое чаще. Она чуть не поперхнулась огневиски, и только усилием воли не закашлялась. Привкус горечи, раскрывшийся на языке, будто бы вернул её к реальности, отрезвил сильнее любого зелья. — Она… что? — Голос Гермионы прозвучал глухо, сдавленно, словно ей пришлось протолкнуть вопрос сквозь плотно сжатое горло. Андромеда не ответила сразу. Она задумчиво водила пальцем по ободку стакана, будто в этом круге могла найти правильные слова. — Я никогда толком её не понимала, — медленно сказала она. — Цисси… всегда была сложной. Странной. Я, как ни странно, куда лучше разбиралась в логике хаоса Беллы, чем в холодной сдержанности нашей младшей. — Она помолчала, и в глазах её вспыхнула отголосок далёкого воспоминания. — Она была такой с детства. Будто вечно жила под слоем льда. Ни крика, ни смеха — только взгляд из-под ресниц, полный... расчёта. Гермиона всё ещё молчала. Ни одного встревания, ни одной попытки ускорить — только внимательное, почти благоговейное слушание. Этим она заслуживала больше, чем расспросами. — Она никогда не действует импульсивно, — продолжила Андромеда. — Если Цисси что-то делает — это значит, что она всё выверила. Каждую деталь. Каждый возможный ответ. И она никогда не делает ничего исключительно ради себя. Гермиона медленно кивнула, в её взгляде зажглось понимание. Огонёк, слабый, но уверенный. — Ты думаешь… это как-то связано с Беллатрикс? — произнесла она почти шёпотом. Имя ведьмы сорвалось с губ осторожно, как если бы оно могло вызвать бурю, если сказать его слишком громко. Андромеда не сразу ответила. В её глазах сверкнула искра, и взгляд стал резче, тяжелее. — Я не уверена, — призналась она, глядя в пламя свечи, как в зеркало. — Но у меня есть ощущение… что это для неё. Или о ней. А может, и то, и другое. На стол опустилась густая тень — не от лампы, не от движения, а от слов. Их было немного, но каждое ложилось, как груз. Между ними возникло ощущение, будто призрак Беллатрикс Блэк, с её изломанной душой и цепкой, пугающей энергией, уже вошёл в эту комнату. И Гермиона, как ни пыталась отрицать, ощутила, как её спина покрывается мурашками. И всё же… что-то в ней ждало этой встречи. Что-то давно не называло её страхом. Гермиона резко встряхнула головой, словно стряхивая с себя мысли, подобные липким паутинкам. Они подбирались из самых тёмных уголков сознания, из тех, где хранились запретные образы, чужие прикосновения, извращённые желания, от которых кровь то застывала, то пульсировала слишком ярко. Нет. Сейчас не время. — Что ты собираешься делать? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно. Как будто разговор этот касался кого-то третьего, далёкого и неважного. Андромеда медленно поставила бутылку обратно на стол. Блики огневиски метались по стеклу, как отблески прошлого, не дающего покоя. — Я ещё не ответила ей, — тихо произнесла она. — Было чувство… что сперва мне нужно поговорить об этом с тобой. — Она подняла на Гермиону глаза — в них было что-то большее, чем вопрос. Там было ожидание понимания. И просьба — молчаливая, но настойчивая, как дыхание в тишине. Гермионе не нужно было спрашивать почему. Их связь давно перешагнула рубеж слов, стала чем-то глубже — едва уловимым притяжением душ, знающих, что можно не объяснять. Потому что если кто и знал, на что способна Беллатрикс Блэк, то это была она. Гермиона. Не по рассказам, не по слухам — её тело само хранило воспоминания: ту боль, тот страх, тот холодный, жгучий ужас. Шрам на внутренней стороне руки, обычно скрытый рукавом, напоминал ей об этом каждую ночь — тупой пульсацией, точно зовом из прошлого. Она задумалась на короткое мгновение, но когда заговорила, голос её был ясен и твёрд, как удар заклятия. — Если ты хочешь знать моё мнение… Да, я думаю, тебе стоит встретиться с ней. — Увидев, как брови Андромеды слегка взлетели от неожиданности, Гермиона чуть улыбнулась и пояснила: — Что бы Нарцисса ни хотела сказать, это было важно настолько, чтобы разрушить десятилетие молчания. Значит, это… что-то. Стоящее того, чтобы хотя бы выслушать. Не ради неё. Ради себя. Андромеда отвела взгляд. Её губы сжались, а между бровями залегла едва заметная морщинка — трещина на безмятежной маске. — Я не уверена, что готова к этому. — Голос её был ровным, почти бесцветным, но пальцы слегка дрожали на стекле, выдавая внутреннюю бурю. — И можешь никогда не быть, — мягко ответила Гермиона. — Возможно, это причинит тебе боль. А, может быть, принесёт хоть крошечное облегчение. Я не знаю. Я не прорицатель. Но… иногда лучше пожалеть о том, что сделала, чем о том, чего так и не решилась. — Слова вырвались, и в них было чуть больше пафоса, чем хотелось бы. Но они были искренними. Андромеда усмехнулась — легко, почти юношески. — Иногда мне кажется, что тебе не девятнадцать, а девяносто. — Она качнула головой и добавила уже тише: — Спасибо, Миона. Правда. Гермиона не ответила. Только подняла бокал, будто в нем заключалась возможность сказать то, чего не выразишь словами. Но Андромеда не отступила. — Тебя что-то тревожит, — сказала она, не навязчиво, но с той ясной уверенностью, с какой констатируют: идёт дождь. Ни упрёка, ни нажима. Только чуткое внимание. Гермиона замерла. Паника подступила к горлу — ледяным пальцем сдавила дыхание. Она знает. Или чувствует. И от этого стало страшнее. — Энди, я… — голос едва не сорвался. — Есть нечто, что не даёт мне покоя. Уже давно. Но я не могу... Я не могу сейчас об этом говорить. Ни тебе. Ни кому бы то ни было. Пока нет. Андромеда не настаивала. Только мягко кивнула. — Ты и не должна. — Тихо, тепло. — Но тебе не нужно нести это одной. Когда будешь готова — я рядом. Я… останусь. И от этих слов стало одновременно легче и больнее. Потому что Гермиона знала — она не заслуживает этого. Не заслуживает такой поддержки. Такой верности. Рано или поздно, ей придётся всё рассказать. О своих снах. О желаниях. О страхах, обернувшихся вожделением. О Беллатрикс. И она не была уверена, что, когда правда всплывёт, всё это — всё между ними — выживет. — Мне страшно, Энди… — прошептала Гермиона, и голос её был почти неслышен. — Я не знаю, что мне делать. И… я так боюсь, что ты меня возненавидишь. Последнее слово повисло в воздухе. Оно не упало, не исчезло, а тлело между ними, болезненно, тягостно. Андромеда нахмурилась — не от гнева, не от обиды, а от непонимания, будто Гермиона заговорила на языке, которого она не знала. — Я? Тебя? — переспросила она с искренним изумлением. — За что? Но Гермиона лишь покачала головой, будто надеясь вытрясти из неё саму мысль, затуманившую разум. Вместо ответа она сделала ещё один глоток огневиски — напиток уже не грел, только обжигал, подталкивая к краю слов, которые она пока не могла выговорить. Андромеда наблюдала за ней молча, не торопя, и лишь спустя мгновение произнесла — негромко, почти ласково: — Не думаю, что когда-либо смогла бы. — В её голосе было не просто сочувствие, а что-то более крепкое, глубже уходящее в почву пережитого — прочная, хоть и потрескавшаяся любовь. — С тех пор… как не стало Теда, и Доры… У меня, честно говоря, нет никого ближе. Гермиона вскинула на неё взгляд — в нем смешались благодарность и боль. Что-то внутри сжалось от стыда. Она снова открыла рот, чтобы что-то сказать — может быть, чтобы признаться. Но вместо этого: — А как же Тедди? — спросила она с полупритворной лёгкостью, пытаясь смягчить остроту момента. Андромеда усмехнулась — и в этой усмешке была нежность, ирония, и почти детское лукавство. — А с Тедди я пока не могу позволить себе распивать огневиски в шаге от школы, — заметила она так же игриво, пересаживаясь ближе. Она протянула руки, крепко обняла Гермиону, прижимая к себе, как собственную дочь, как последнего человека на земле, с кем её связывает что-то по-настоящему настоящее. У Гермионы защемило в груди — оттого, что это объятие было так нужно, так правильно. И оттого, что она всё ещё не рассказала правду. Но в этот момент — в этой минуте, где горечь сплеталась с теплом, где крепкий запах огневиски смешивался с едва уловимым ароматом травяного шампуня, которым пахли волосы Андромеды, — Гермиона позволила себе на миг поверить, что всё ещё можно не разрушить. Пока — нет. Пока пусть всё останется в этом хрупком равновесии. В тишине, где всё уже сказано, даже если не произнесено вслух.

***

Гермиона, шатаясь, на нетвёрдых ногах добралась до двери уборной. Внутри пахло влажным камнем и затхлой водой. Закрыв за собой дверь, она на мгновение прислонилась к прохладной стене, как будто её холод мог вернуть её в действительность, собрать рассыпающееся сознание в единое, связное «сейчас». Справившись с нуждой, Гермиона подошла к умывальнику, уставилась в тусклое зеркало над раковиной. Картинка перед глазами то плыла, то замирала. Она уцепилась взглядом за своё отражение — но… нет. Это была не она. Из-за стекла на неё смотрело чужое лицо. Она вскрикнула — коротко, резко. Не женщина, не её отражение, а старик с лицом, вытесанным из мрамора времени, глядел на неё холодными, как февральский снег, глазами. Черты — резкие, хищные. Нос, словно клюв сокола. Седые, почти белые волосы, стянутые в узел. Веки припухшие, под ними — синие впадины бессонных ночей. А в глубине зрачков — мрак, знакомый тому, кто слишком долго смотрел в бездну. — Ну здравствуй, дитя, — прохрипел он. Голос его звучал так, будто каждое слово соскребали с ржавого железа. — Как же я ждал нашей встречи. Но, боюсь, времени у нас мало. Гермиона замерла, как жертва перед раскрывшейся пастью. Тело не слушалось, страх опутал её, как тонкая, но крепкая паутина. Сердце колотилось, как птица в клетке. — Что было в письме? И как ты, грязнокровка, связана с Плейоной? — голос стал жёстче, резал, как ледяной клинок. — Я… я не знаю, о чём вы… — голос Гермионы дрожал, а спина почти слилась с холодной древесиной двери. Зеркало будто задрожало — старик ударил по нему кулаком. Но оно не треснуло. Оно отозвалось, как вода в пруду, потревоженная камнем. — Лживая тварь! Что ещё ты скрываешь?! — злобно прошипел он, и его лицо на мгновение вытянулось в звериную гримасу. — Миона? — раздался голос за дверью, живой, тревожный, родной. — Миона, что с тобой? Ты в порядке? В тот миг, когда Гермиона обернулась на звук, проклятье растворилось. Когда она вновь посмотрела в зеркало — отражение было её. Покрасневшие щёки, взлохмаченные волосы, испуганный взгляд. — Д-да, Энди. Я сейчас, — выдавила она, слабо касаясь пальцами висков. Я сошла с ума. Или просто напилась до галлюцинаций. С дрожью в пальцах она плеснула в лицо водой, отчего кожа горела, как от ледяного дождя. И только после этого, с усилием нацепив на себя маску спокойствия, вышла наружу. Андромеда уже стояла у стены, озабоченно нахмурив брови. — Я слышала, ты вскрикнула. Что случилось? — Только это?  — Да, больше ничего. Миона, что произошло? — Нет, нет, ничего. Просто… что-то привиделось. Пожалуй, пора заканчивать с выпивкой. — Она почти прошептала эти слова, чувствуя, как тревога продолжает царапать изнутри, не давая отдышаться. Андромеда фыркнула, в полупьяной попытке юмора: — Да, а то придётся объяснять Макгонагалл, почему её лучшая ученица возвращается в Хогвартс с перегаром и глазами, как у дезориентированного единорога. Она заботливо помогла Гермионе надеть пальто, застегнула все пуговицы, поправила шарф — жестом, в котором чувствовалось что-то почти материнское. И повела её по ночной дорожке, ведущей к воротам школы. Воздух был свеж, прохладен, и в этой тишине, где слышно было лишь шуршание их шагов по гравию, Гермиона вдруг остановилась. — Энди… — тихо, почти неразличимо. — Тебе что-нибудь говорит имя… Плейона? Андромеда слегка прищурилась, задумалась. — Плейона?.. Что-то знакомое… Греческие мифы, кажется. Жена Атланта, мать Плеяд. Почему ты спрашиваешь? — Да так… Просто имя крутится в голове. Забудь. — Она покачала головой, словно отгоняя липкую паутину. — Спасибо, Энди. Я… я рада, что увиделась с тобой. Андромеда прижала ладонь к её плечу: — Беги, пока кто-нибудь не увидел Золотую девочку в таком неприглядном виде. Гермиона улыбнулась, хрупко, искоса. Обняла Андромеду крепко, почти с отчаянием. И прежде чем что-либо ещё успели сказать — натянула на себя Мантию-невидимку и растворилась в ночи, оставив после себя лишь лёгкий запах шалфея и дыма огневиски. Может, действительно, все это лишь привиделось?

***

Завтрак сегодня напоминал ритуал без веры. Тарелка стояла полной — аккуратно выложенные тосты, золотистая яичница, несколько ломтиков грудинки — и всё это казалось ей частью натюрморта: красивым, но мёртвым. Аппетита не было. Не было даже простого желания дышать глубоко. Горло сжалось, как будто внутри неё спряталась тугая пружина тревоги. Голова, к её удивлению, не болела — ни тупой ноющей болью, ни острым эхом перепоя. Но это было даже хуже. Пустая ясность сознания оставляла больше пространства воспоминаниям, которые не торопились поблекнуть. Они нависали над ней, как туман перед грозой — плотный, влажный и полный предчувствий. Что из всего этого было реальным? А что — больной игрой уставшего разума, надорванного страхом, воспоминаниями и огневиски? Образ старика не уходил. Те глаза — ледяные, пронизывающие, почти нечеловеческие — всплывали перед внутренним взором всякий раз, как она моргала. Они были слишком явственными, слишком живыми, чтобы быть просто сном. И всё же… Может, это был стресс? Переполненная чаша тревог, бессонниц, прошлых ран? Может, дело в книгах, которые она читала в последние дни, — тяжёлые мифы, древние проклятия, имена, звучащие как заклинания? А может, тот флакон огневиски, выпитый на двоих с Андромедой, оставил в её сознании трещины, в которые теперь просачивалось безумие? Гермиона почти убедила себя. Почти. Почти — как раз то состояние, в котором легче всего потерять равновесие. И вдруг — голос. Хрипловатый, обволакивающий, с той самой насмешливой интонацией, которая могла вызвать дрожь даже у патрона. — Грейнджер, если ты так и будешь медитировать над тарелкой, еда там не появится волшебным образом. Слова прорезали утренний шум Большого зала, как клинок — ткань. Гермиона вздрогнула. Лёгкие мурашки пробежали вдоль позвоночника, напоминая ей о тонком балансе между страхом и чем-то более странным, непрошено-волнительным. Над ней склонилась женщина, и в том жесте — легком, почти интимном — было что-то вызывающее. Тёплое дыхание коснулось уха, едва заметное, но будоражащее. Вслед за ним — аромат: сладковатый, как тягучий мед из ядовитых цветов, и чуть горький на финише, как дорогое вино, которое вечно пьют не по случаю, а назло. — От тебя за милю разит перегаром. Не умеешь пить — не пей, — прошептала она с ленивой язвительностью и, не дожидаясь ответа, распрямилась и пошла прочь, будто ничего не случилось. Юбки Беллатрикс шуршали, как сухие страницы проклятого манускрипта. В этом было что-то театральное. И что-то зловеще знакомое. Щёки Гермионы вспыхнули. Жгучий стыд накрыл с головой. — И что это было? — спросила Джинни, уставившись на неё с интересом и долей осуждения, в котором уже сквозила дружеская забота. Гермиона сглотнула, будто пытаясь утопить свой позор вместе с недожёванной мыслью. — Если бы я знала… — пробормотала она и, наконец, взялась за вилку, словно это могло вернуть её в обычный мир, где тост — просто тост, а не символ внутренней катастрофы. Она начала есть. Механически. Потому что еда — это якорь. А сейчас ей отчаянно нужен был хоть какой-то.

***

Ей нужно было что-то, немедленно. Что-то, что заполнило бы шумную пустоту в голове. Мысли били в черепную коробку, как птица в стекло, и Гермиона понимала: если не остановится сейчас, если не отвлечётся — сойдёт с ума. Библиотека встретила её знакомым запахом пыльных страниц, чернил и спокойствия. Этот воздух будто обволакивал изнутри, напоминая о времени, когда всё было проще — когда враги были снаружи, а не внутри себя. Она не удивилась, увидев Драко Малфоя. Тот сидел за дальним столом, согнувшись над внушительной стопкой книг, словно та давила на него не только весом, но и смыслом. Он выглядел необычно. Не просто уставшим или рассеянным, как это бывает в конце семестра. Нет — нервным, наэлектризованным. Гермиона скользнула по нему взглядом и вежливо улыбнулась — больше из рефлекса, чем из намерения. Он, кажется, даже не заметил. Пальцы его дрожали, перелистывая страницы слишком резко. Взгляд метался, будто что-то искал, но не мог найти. Она села у окна, раскрыв книгу, но не успела полностью погрузиться — до слуха донёсся глухой, странный звук: будто кто-то сдержал крик, но не до конца. Обернувшись, она успела увидеть, как Драко, со смесью рычания и сдавленного всхлипа, отшвырнул книгу на стол. Жест был почти варварским, особенно здесь, в библиотеке — в их храме знания, где даже дыхание старались делать тише. Это было… непохоже на него. Он вскочил и стремительно покинул зал, почти не глядя по сторонам. Гермиона не сразу последовала за ним. Сначала — взгляд на книгу. «Ментальные травмы и магия исцеления» Грисельды Меррет. Сердце забилось чаще. Не потому что тема казалась странной — а потому что это Драко. Тот самый, который никогда не признает слабость, никогда не попросит помощи, никогда не обратится к целителю, если только не умирает. Гермиона медленно перевела взгляд на остальные книги, разложенные перед ним. «Психологическая магия в условиях посттравмы»; «Эликсиры для разума: Зелья, снимающие ментальную боль»; «Ментальные вторжения и восстановление»; «Терапевтическая магия: Руководство для целителей»… Она провела пальцем по их корешкам, как будто прикосновение могло передать ей ту боль, которую они призваны облегчать. Он ищет помощь. Он страдает. Кого он пытается исцелить? Себя? Или кого-то ещё? Но времени на размышления не было. Что бы это ни значило — сейчас он был на грани. И Гермиона… она знала, где его искать. Интуиция, чуткая как натянутый нерв, повела её вперёд. Он сидел на ступенях Астрономической башни, сгорбленный, разбитый, едва различимый в полумраке. Его плечи мелко дрожали. И он… всхлипывал. По-настоящему, беззвучно, но безутешно — как маленький ребёнок. — Драко… Имя прозвучало осторожно, почти шёпотом, как молитва. Гермиона замерла на пару секунд, прежде чем медленно подойти, словно приближалась к раненому животному, боясь спугнуть или причинить боль. Он поднял голову — глаза красные, полные слёз, а на лице та же невыносимая мука, какую она когда-то видела в зале после Битвы. И вдруг, с резкостью, от которой у неё перехватило дыхание, он начал яростно лупить себя ладонями по вискам, будто пытался вытрясти из головы призраков. — Я бесполезный… — прохрипел он, сбиваясь на всхлипы. — Я ничтожество… Я не могу помочь совершенно ничем… Там нет ничего нового! — он снова закрыл лицо руками, сгорбившись, как будто хотел исчезнуть. — Тише, Драко… Всё в порядке. — голос Гермионы был спокойным. Она села рядом, на холодную каменную ступеньку, не думая, не раздумывая, просто была рядом. Осторожно, словно касаясь тонкого стекла, она взяла его руки в свои — чтобы остановить, чтобы удержать. — Кому ты пытаешься помочь? — спросила она мягко, стараясь не напугать, не торопить. Он покачал головой, как человек, запутавшийся во лжи, которой сам не верит. — Я не могу… нельзя говорить… я обещал… — прошептал он, уставившись в пространство, и та дрожь в его голосе была пугающе искренняя. — Хорошо, — произнесла она с подчёркнутым спокойствием. — Ты не обязан говорить. Но ты можешь рассказать, что ты ищешь. С чем тебе нужна помощь. Мы теперь друзья, помнишь? Ты не должен делать это один. Он молчал. Долго. Тишина повисла густо и вязко, как туман над Темзой. Но она не разрывала её — просто ждала. И он сломался. Выдохнул, как будто наконец-то сдался — не ей, а себе. — Круциатус. — прошептал он, и от одного этого слова у неё будто по спине пробежал ледяной комок. — Последствия Круциатуса. Мне нужно знать, как это… исцелить. Гермиона сдержала дрожь. Многое можно было ожидать, но не это. В этом признании было что-то настолько хрупкое и трагичное, что она ощутила, как земля под ногами качнулась. Кто подвергся проклятию? Кто так важен Драко, что он, Драко, ищет исцеление в книгах, уязвимый и сломанный? Она сделала то единственное, что могла — обняла его. Без слов. Обняла, не как врага, не как одноклассника из прошлого, а как человека, которому больно. Он не отстранился. — Мы можем заняться этим вместе, — сказала она наконец, мягко, как успокаивают лошадь перед скачкой. — Хочешь, расскажешь мне, что уже прочёл, и мы вместе изучим остальное? Я помогу. Он долго смотрел на неё, будто сомневался в её реальности. — Я не уверен, что в этом вообще есть смысл, — отозвался он наконец. Голос всё ещё хрипел, но руки уже не дрожали. — Во всяком случае, мы можем попробовать, — её голос звучал почти ласково. — Я вижу, насколько это для тебя важно. И если это важно тебе — это важно и для меня. Малфой кивнул. Немного. Неуверенно. Но это был кивок. — Спасибо… И если ты расскажешь кому-нибудь… о библиотеке, о… — Не расскажу, — перебила его Гермиона с лёгкой улыбкой. Тепло. Надёжно. Он усмехнулся в ответ — устало, искривлённо, почти по-мальчишески — но это была всё-таки улыбка. Их общее молчание после этого было не тишиной, а передышкой.

***

— Черт, Гермиона, это точно безопасно? — шепнул Драко, стараясь не задевать своды узкого коридора. Они шагали в унисон, тесно прижавшись друг к другу под мантией-невидимкой. Ночной Хогвартс дышал тишиной — гулкой, почти одушевлённой, тревожной. Лунный свет, пробивавшийся сквозь готические окна, ложился на пол пятнами, как отпечатки духов невидимых часовых. — Если ты будешь молчать, это будет гораздо безопаснее, — шикнула на него Гермиона, не поворачивая головы. Голос её был резкий, как хлёсткий удар лозы. Драко немедленно замолк. Их шаги стали осторожнее, превращаясь в тень шагов. Когда они добрались до входа в Запретную секцию библиотеки, дверь, будто предчувствуя старое заклинание Гермионы, беззвучно скользнула в сторону. Внутри воздух пах пылью веков, засохшими чернилами и древней магией, не терпящей праздного вмешательства. Гермиона вручила Драко Карту Мародёров. — Следи. Если кто-то появится — подай знак. Люмос можно, но не говори ни слова. Он кивнул, напряжённо глядя в перемещающиеся точки и надписи, как в шахматную доску, где на кону не пешки, а их собственная свобода. Тем временем Гермиона уверенно заскользила вдоль полок, выискивая нужные книги с цепкостью опытного кладоискателя. Она не задерживалась, лишь выдергивала тома, передавая их Драко. «Проклятые узоры: Как работает боль на уровне Арканума», Вера Крайт. «Менталис Обреченных», доктор Арвальд Клейн. «Предел боли: Магическая нейроанатомия при Проклятии Круциатус», Морвен Вальд. Они собирали не книги. Они собирали ответы. И каждый том, казалось, пульсировал тревогой, едва ли не шептал, что за знания нужно будет платить. Вдруг резкий толчок в бок — Драко ткнул её локтем. Слишком резко. Гермиона тихо вскрикнула и сразу же зажала рот рукой, почувствовав, как кровь отхлынула от лица. Поздно. Из глубины коридора раздался голос, приторный и режущий одновременно: — И кто у нас такой смелый? Сердце Гермионы ухнуло вниз, будто сорвалось в бездонный колодец. Голос Беллатрикс Блэк — узнаваемый, с легкой интонацией детской игры — приближался, как отмеренное бедствие. — Хотите поиграть? Ну хорошо… Кто не спрятался, я не виновата! Каблуки звучали всё ближе. Их стук был не просто шагами — это было как отсчёт. Металлический, жуткий метроном страха. Гермиона замерла, готовясь сделать хоть что-то, но Беллатрикс шагнула вперед — резче, чем можно было предугадать — и столкнулась с ней. Гермиона врезалась спиной в Драко, он качнулся и выронил книги. Звук падения разнёсся по секции, как выстрел. — О, Питомец… Какая встреча. — голос Беллатрикс зазвенел сладким ядом. — Почему я не удивлена? Она сорвала с них мантию одним движением, оставляя их безоружными, обнажёнными перед её взглядом. — И… Драко? — на лице Беллатрикс мелькнуло настоящее удивление. — Тётя Белла, это я виноват, — заговорил Драко резко, чуть не спотыкаясь о собственные слова. — Не наказывай её, она просто помогала мне. Это всё моя идея… — У Грейнджер есть своя голова на плечах, — перебила она, всё ещё улыбаясь, как кукла с трещиной на щеке. — Минус десять очков Гриффиндор. Драко возмущённо открыл рот, но Беллатрикс лишь повела пальцем в воздухе. — И минус двадцать очков Слизерин. За «идейность», — с холодной иронией добавила она. Затем, с пугающей аккуратностью, подобрала упавшие книги, стряхнула пыль с одного из томов и бережно вернула их на полки, как будто речь шла не о магии пыток, а о детских сказках. — Завтра после занятий — отработка. Вдвоём. Можете выбрать: полировать склянки или сортировать крысиные хвосты. Неважно. Главное — вдвоём. — Она обернулась, и её глаза вспыхнули холодным блеском. — И если я хоть раз узнаю, что вы снова сунулись сюда… Она не договорила. Не было нужно. Она повернулась к ним спиной, сделала несколько шагов, а затем, не глядя: — Марш по комнатам. Не заставляйте меня проверять. Гермиона и Драко молча двинулись к выходу, как осужденные, которых внезапно помиловали, но предупредили — в следующий раз головы слетят.