Критерий разумности - 19

Машина зовется «бардак», и внутри она просто огромная, хоть и подчеркнуто военная, по-моему, но дядя Сережа объясняет, что это самый лучший тут транспорт и совершенно точно самый безопасный. Отчего так, я не знаю, но помалкиваю, потому что меня не спрашивали. Сижу в кресле, на голове шапка с ушами ребристая, окон почти нет, поэтому пялюсь в телефон, просматривая новости. Интернет здесь как раз есть, что хорошо, и мне ничто не мешает смотреть новости, ну и в чат наш заглянуть… Только не хочу почему-то. Тут «бардак» останавливается, дядя Сережа помогает мне вылезти, после чего машина, ведомая, кстати, военным, уносится прочь, утробно при этом рыча, а мы идем к дому. Я оглядываюсь, стараясь при этом не упасть. Мы находимся в деревне, да только, по-моему, тут никого нет — пять или шесть домов покосившихся, кроме одного, к которому мы идем. — Эту деревню мы восстановили на месте уничтоженной нацистами, — объясняет дядя Сережа. — Дом, пригодный для жизни, только один. У нас есть два месяца, чтобы подготовить тебя, а затем ты каким-то образом окажешься там. Мы останавливаемся, а я рассматриваю свое новое обиталище — деревенский одноэтажный дом, окрашенный голубой краской, с белыми окнами и серой дверью. Еще фигурные вырезки заметны, и… и все. Я киваю в ответ дяде Сереже, делая шаг к дому, затем еще один, и еще… — Ты научишься жить в деревне, — продолжает он свою речь. — В начале октября мы простимся. В начале ноября я приеду, и если перехода не будет, то подумаем, согласна? — Согласна, — отвечаю, благодарная за то, что спросил. Внутри дом выглядит довольно большим — печка, узнаваемая по мультфильмам, стол, скамейки… Дальше видна еще одна дверь, сейчас закрытая. Я же просто осматриваюсь, готовясь задать свои вопросы. Все выглядит очень, я бы сказала, аутентично. Дядя Сережа пока устраивает мои вещи, а потом показывает на скамейку, отчего меня передергивает. — Садиться, а не ложиться, — вздыхает он. — Тебя же не били, откуда такие реакции? — Бить не всегда обязательно, — качаю я головой. — Можно я не буду рассказывать? — Можно, — кивает он и хмурится. — Марья! — зовет кого-то дядя Сережа. — Подь-ка сюда! — Иду! — доносится до меня, и лишь потом открывается закрытая ранее дверь. Я моментально разворачиваюсь в ту сторону, готовая защищаться, если что. На пороге появляется женщина, что логично, одетая в похожее на мое платье. Оно сероватое, по-моему, на нем цветочки, вышивка всякая, мне не слишком понятная. Взгляд синих глаз ее суров, отчего я отступаю спиной к стене, ведь страшно мне сейчас очень. А вот голова у нее в платке, но отмечаю я это как-то краем мысли, потому что совершенно внезапно оказываюсь в ее объятиях. — Сергей, кто такое с ребенком сделал? — спокойным голосом интересуется Марья. — Все те же, что и много лет назад, — вздыхает он. А потом она его просто выгоняет. Просит погулять, пока мы секретничать будем. И дядя Сережа сразу же слушается, выходя за дверь, что меня сильно удивляет. Но я до поры молчу, потому что просто не знаю ничего. Марья же обнимает меня, отчего я успокаиваюсь. Не сразу, но постепенно успокаиваюсь, и вот только тогда начинается разговор. — Сережа считает, что ты как-то окажешься в сорок первом году, — произносит она. — Но тебя там просто убьют, и все. У тебя нет привычки носить тамошнее белье, да и с одеждой проблема сплошная. Ты неправильно говоришь, не знаешь простых вещей, да и… Много еще чего. Поэтому я стану учить тебя. — Я… — задумываюсь, осознавая, что даже по-немецки я, скорее всего, непонятно говорю, но всегда можно перейти на диалект. — Хорошо, — киваю я, потому что если верить дяде Сереже, то все правильно. — Сымай с себя все, — командует она. — Совсем все, и даже железо, если есть. — Попробовала бы я… — негромко сообщаю ей, поняв, что она это о пирсинге, но у меня даже сережек нет… — Звери какие, — вздыхает Марья, пока я снимаю одежду. Мне, конечно, жутко некомфортно это делать, но если она захочет избить, то и так справится, а раз требует раздеться, то это, видимо, ей зачем-то надо. Тем более мне уже все равно, потому что даже если убьют… Ну и что? Вот я застываю перед ней в своем, можно сказать, первозданном виде, только закрываюсь сзади, потому что страшно очень. При этом мне непонятно, почему страшно именно так, не бьют же… — Все как я и думала, — кивает она. — Не бреешься? — я сначала не понимаю, а затем до меня доходит. — Не для кого, — с кривой усмешкой отвечаю ей. — И татуировок нет. — Очень хорошо, — кивает она, осмотрев меня внимательно. — Сейчас я дам тебе одежду и объясню, что и как надевать. Неделю походишь так, а затем и бельишком займемся. Что значит «так», я понимаю через мгновение, когда оказывается, что мне действительно прямо так ходить нужно — только в платье. Марья объясняет, мол, это для того, чтобы я закрываться перестала, потому как я там взрослой считаться буду, а их не бьют именно так. Я внимаю, мне очень любопытно, но и как-то спокойно, что ли… Ощущение, что все происходит во сне. — Сейчас вернется Сережа и расскажет нам, какая у тебя легенда, — сообщает она мне. — Легенда обязательно быть должна, а не то свои же убьют, а нам это совсем не надо. — Хорошо, — киваю я, но это еще не все. Марья начинает учить меня вставать и садиться — на стул, на лавку, так она скамейку называет, на кровать. И я повторяю много-много раз, совершенно утомившись к моменту прихода дяди Сережи. Но при этом у меня получается более-менее автоматически, поэтому Марья и позволяет отдохнуть. — Сейчас поедим, — предупреждает она дядю Сережу. — А ты покамест о легенде расскажи. — Да, мысль хорошая, — вздыхает он. — Ты как, Таня? — Непривычно, — признаюсь я. — А трусы зачем отняли? — Ты должна научиться носить вариант тех времен, — объясняет мне Марья. — Но в деревнях далеко не всегда они были, потому, на всякий случай, учим тебя и тому, и другому, кто знает… — Да, история бабушки загадочна, — соглашается он, залезая во внутренний карман пиджака. На нем теперь пиджак серый необычной немного формы, но я думаю, мне объяснят. — Сейчас поедим, и все расскажу. Если мое появление «там» действительно не шутка, то, получается, мне нужно готовиться, иначе я просто не выживу. Умирать не хочется, на самом деле, а вот грызть этих европейцев в серой и черной форме — очень даже. Да и вообще всех немцев. Ненавижу я их. Не-на-ви-жу! *** Мне рассказывают совершенно удивительные вещи, при этом мне надо учиться. Коминтерн, оказывается, очень хорошая штука, потому что много иностранцев, оказывается, помогали Советскому Союзу. Проблема еще и в том, что для меня «коммунизм» пустой звук, а так быть не должно, поэтому Марья рассказывает мне о том времени, фильмы показывает, ну и речь постепенно меняет. — Теперь что касается легенды, — дядя Сережа после завтрака выкладывает на стол две тряпочки. — Посмотри. На одной вышит, по-моему текст, а еще напечатан, и печать даже видна полурасплывшаяся, а вот вторая покрыта цифрами. Что это такое, я не представляю даже, поэтому, внимательно оглядев обе, поднимаю взгляд на него. Дядя Сережа чему-то не слишком весело улыбается, глядя на эти самые тряпочки, а потом начинает объяснять. — Ты появишься на окраине деревни, это все, что нам известно, — произносит он. — Встретишься с нашими. На одной — письмо от немецких коммунистов, на второй — удостоверение. Тот, чья подпись на нем стоит, уже к тому времени погиб, поэтому тебя поначалу воспримут серьезно, ну а потом препятствий чинить не будут. — А как у вас получилось это сделать? — удивляюсь я. — Современные технологии, — коротко объясняет он. — Других документов у тебя не будет, и говорить ты станешь правду — что пришла в себя на окраине деревни. Бабушка о своей истории не распространялась, а по архивам мы нашли далеко не все. Но что нашли, тому научим. И стрелять, и работать на ключе, но как оно выйдет — никто не знает. — Как-то это звучит… — мое выражение лица наверняка выражает сомнение. — Как игра какая-то. Причем игра в шпионов. — Да… действительно выглядит так себе, — кивает он, еще раз посмотрев на тряпочки. — Но лишним точно не будет, поэтому лучше так, чем совсем никак. — А вдруг заподозрят подделку и… — я вспоминаю, что во время той войны пытали, по крайней мере так в статье было написано. — Ну… захотят правду узнать? — Правду… — дядя Сережа задумывается. — Ты имеешь в виду, что наша помощь может сделать хуже… — Ну вот если бы я была дочкой русских шпионов из Германии, и их бы убили, а я… — объясняю возникшую в голове мысль. — Ведь если из Коминтерна, тогда должна же быть где-то записанной… — Логично, — кивает он, задумавшись. — Так, я исчезну на пару дней, а ты учись. — Стоять! — останавливает его Марья. — Ты сиди тут и попроси своих друзей. Девочка без тебя себе обязательно что-нибудь придумает. — Придумаю! — киваю с готовностью. В общем, дядя Сережа по телефону объясняет кому-то суть проблемы, а потом предлагает поучиться. Достав большой чемодан, он вынимает из него две коробки, иначе и не скажешь. Приглядевшись, я понимаю, что это радиостанции. При этом на шильдиках на одной по-немецки написано что и зачем, а вторая, с русскими буквами — вообще оторопь вызывает. — Попробуй освоить, пока я подключаю, — предлагает мне дядя Сережа, возясь со станцией. — Позывной… Он кладет передо мной листок бумаги с привычно записанным позывным. Я улыбаюсь, изучая переключатели и кнопки на немецкой радиостанции, только затем сообразив, что происходит — он антенну подключает, а учитывая диапазоны… На восемьдесят метров, похоже, или на сорок? На сорок мне нельзя, я начинающая, но тут, мне кажется, все равно. На свет появляются наушники какого-то очень древнего вида и такой же ключ, зато как я люблю — прямой. Выставляю нужный диапазон на немецкой станции и уже готова работать. Дядя Сережа показывает мне на позывной, на что я киваю и выдаю сигнал поиска контакта. Он ждет. Я повторяю сигнал несколько раз, а затем мне отвечают, судя по позывному, тоже откуда-то из России. И некоторое время мы весело общаемся, отчего на лице моем улыбка. — Очень хорошо, — кивает дядя Сережа. — Теперь переключаемся на советскую. Смотри внимательно, частоту выставлять надо так, — он демонстрирует, как правильно работать с этой радиостанцией, при этом добивается того, что определенные положения я запоминаю намертво. — А зачем? — интересуюсь я у него, потому что непонятно совершенно. — Чтобы могла выйти на связь с разведцентром не задумываясь, — объясняет он мне. — Это их частота, а код тебе знать не положено, только частоту и последовательность посыла сигнала. Недели две я занята тем, что работаю на ключе каждый день, меняя радиостанции, учусь правильно ходить, говорить и даже петь. Есть, оказывается, песни что немецкие, что русские, которые нельзя не знать. Ну и заучиваю: сколько в Берлине что стоит, как пройти в театр, в школу, в магазин. Существуют ли карточки, как распределяются продукты питания, ну и так далее. Если у меня хорошо выходит, то я получаю мороженое, только не обычное, а в вафельном рожке. Оно слегка даже приторное, отчего мне нравится не слишком, но, видимо, мне нужно знать его вкус, как и вкус хлеба, мяса и так далее. Со мной очень серьезно работают, как будто все рассказанное мне действительно правда. Впрочем, мне это не так важно, а вот белье не очень удобным оказывается. Но привыкнуть можно, чем я и занимаюсь все время, пока не приезжают друзья дяди Сережи. — Здравствуйте, — в горницу, так комната называется, входит здоровенный мужчина в военной форме. — Здравствуйте, — отвечаю я, складывая радиостанцию. Отвлекаться нельзя, время идет. — Дядя Сережа сейчас придет. — Очень хорошо, — отвечает незнакомец, усаживаясь на лавку. — А ты Таня? — интересуется он. — Таня, — киваю, сворачивая ключ. Здоровский он, мне очень нравится — отлично в руке лежит. — А вы? — Дядя Сережа скажет, кто я, — улыбается незнакомец, на что я киваю, не желая лезть в то, что меня не касается. Как-то очень серьезно учат меня, да так, что иногда кажется, будто все действительно правда, а мне нужно как в фантастике — изменить ход войны. Но во-первых, что я могу? А во-вторых, кто бы меня слушал. Насколько я поняла дядю Сережу, мне необходимо просто выжить, но еще я хочу убить как можно больше немцев. Там они будут называться фашистами, но это неважно, потому что я их ненавижу от всей моей души. Гость спокойно ждет дядю Сережу, а я представляю, как бы своих «родителей» пристрелила просто. Вчера мне показали фильм «Обыкновенный фашизм», и теперь я «этих» ненавижу еще сильнее, потому что их нужно всех уничтожить. И окажусь там, где это будет можно и, по большому счету, даже нужно. После того, что я в фильме увидела, — точно нужно!