Критерий разумности - 19

Мысль научить меня стрелять кажется дяде Сереже хорошей, поэтому он приносит тяжеленное ружье, которое зовется «винтовкой» и имеет оптический прицел, хотя дядя Сережа его как-то иначе называет, но я не запоминаю, только радуюсь перемене деятельности. Жутко устала от зазубривания улиц, правильных форм обращения и угрозы наказания. Оказывается, в Германии детей в школе били. Не только так, как сейчас нельзя, но могли и кулаком ударить. Значит, этого мне нужно бояться, то есть мои рефлексы тут оправданными будут. — Пойдем постреляем, — предлагает мне дядя Сережа. Я уже радуюсь, но, оказывается, не все так просто — нужно изучить орудие, почистить его, разобраться в прицеливании, в заряжании. Игра становится все глубже, и я уже сама верю в то, что шагну в прошлое, хоть это и невозможно, но собравшиеся вокруг меня люди верят, что так и будет, при этом демонстрируя мне, как работать с оружием. — С предохранителя снимается вот так, — показывает он мне. — Не забывай это сделать перед стрельбой. Никогда себе даже не представляла, что, просто чтобы пострелять, нужна такая подготовительная работа. Потому выходит у меня только дня через два, когда я запоминаю порядок «приведения оружия к бою». И вот дядя Сережа выводит меня из дома, показывая, где можно расположиться, при этом есть там и мишени, только цветные, насколько я отсюда вижу. Мне становится любопытно, поэтому я ложусь на землю, как показывал друг дяди Сережи, который время от времени приезжает, чтобы меня по легенде погонять. В прицел видны лица в соответствующей униформе. Я-то понимаю, что это картинки объемные, но как живые выглядят, поэтому в первый раз выстрелить оказывается отчего-то очень трудно. Просто невозможно объяснить, да и себе я это объяснить не могу, но вот затем появляется азарт… Но прижимать винтовку надо хорошо, потому что приклад больно дерется. — Да, в снайперы не вариант, — вздыхает дядя Сережа. — Защитить себя сумеешь, а вот в снайперы… — Тяжело, — вздыхаю я. — Но тогда… — Тогда медицина или связь, — он в задумчивости постукивает пальцем по дверному косяку, не знаю, как он правильно называется. — Хорошо, давай дальше работать. — Ага… — вздыхаю я. Тут меня никто не спрашивает, зато гоняют по двенадцать часов в день, отчего я становлюсь все более спортивной. Я и так тощей была, но теперь у меня мышцы появляются, и голова от знаний, в нее вливающихся, постоянно гудит. Кроме того, Марья показывает мне и на мне распространенные наказания в немецкой школе, позволяя если не ощутить на себе, то хотя бы запомнить, как оно бывает. Не зря я немцев ненавижу… Так проходит весь август и часть сентября, в течение которых я учусь ходить босиком. Кроме того, мне объясняют, как завязать платье промеж ног, чтобы комфортнее было по буеракам пробираться. Причем не только ходить, но и бегать, и быстро бегать, потому что кто знает… Вот так время и проходит, а потом мне дают неделю отдохнуть. Я просто лежу на траве, смотрю в небо и ни о чем не думаю. Не думается мне ни о чем, совсем… В одном меня очень хорошо убедили — это не игра. Значит, или я как-то попаду туда, где покой только снится, или дядя Сережа станет мне папой. У него есть своя семья, но он говорит, что они все будут сестренке только рады. Я даже не знаю, верить или нет, но очень надеюсь, хотя мою ненависть он, конечно, подогревает… — За неделю до срока ты увидишь документальные фильмы, снятые наци, — сообщает мне дядя Сережа. — Они страшные, даже чересчур, поэтому кошмары тебе обеспечены будут. — А зачем кошмары? — не понимаю я. — По идее, у тебя родителей убили и как бы не на твоих глазах, — он делает паузу, и я понимаю: действительно, должны быть кошмары, я же читала. — Поняла, — киваю я. — А что будет, когда срок? — Мы попрощаемся, и я уеду до первого ноября, — улыбается он. — Если перехода не будет, то заберу тебя домой. — Уже даже не знаю, что лучше, — вздыхаю, взглянув на небо. — Но если не будет меня там, то не станет и тебя… Ну, наверное. Он молчит, и я благодарна дяде Сереже за это молчание. За то, что не пытается обмануть и все сам понимает. А еще — за то, что уважает во мне личность, человека. А я в эти дни очень хорошо понимаю: «родители», они такие же, как фашисты в далеком году. И наверное, я готова драться с ними, чтобы обрести свой дом, в котором я не буду низшей, ненужной, лишней. Это мой шанс стать одной из тех, кто на долгие годы напугал немцев до дрожи просто. Это надежда обрести свой дом. Пусть у меня никогда не будет мамы, я почти смирилась и даже настроила себя на то, что мою настоящую маму немцы убили. Я в это верю теперь изо всех сил и очень хочу им отомстить. Но пусть не будет мамы, зато однажды появится тот, кого я буду любить и кто полюбит меня просто за то, что я есть. Вот здесь я очень хорошо поняла за эти недели: мне нечего делать среди этих людей, которым надо улыбаться, а хочется… Я злая становлюсь. Друг дяди Сережи мне уже объяснил почему, ведь у меня не было тепла, да и детства, по сути, тоже. Поэтому я озверела, ведь всем детям нужно немного тепла, чтобы любили, чтобы защитили, чтобы просто были, а у меня никого нет. Ну совсем никого… Дядя Сережа, если что, возьмет меня, но, по-моему, просто из жалости. А я не хочу жалости! Я маму хочу! И рвать тех, кто отнял ее у меня! Просто зубами впиться и рвать как собака! Кто решил, что у меня не может быть мамы? Кто? Я плачу, но это злые слезы, яростные слезы ребенка, у которого отняли детство. Ведь если бы не «родители», а так, как было у Лены из Мюнхена или у Виолы из Берлина, то я хорошей девочкой стала бы. Их любят, очень любят, а меня совсем нет. И теперь к немцам на несколько десятков лет раньше за это расплата придет. Подготовили меня хорошо, за свою сойду, ну а кому не понравится, тот зубами подавится. Дядя Сережа меня завтра начнет самообороне учить. Столько времени, сколько еще осталось, и буду я учиться грызть зубами. Он не знает, кого я там встречу, смогу ли найти партизан или же выйду уже к нашим частям, но надеется, что кодовую фразу, которую мне сообщили, кто-то поймет, причем правильно поймет. Но вот о приключениях, что меня ждут, дядя Сережа ничего не знает, значит, может быть что угодно. А мне надо собрать медицинскую сумку, но, к сожалению, внутрь можно положить только то, что есть в том времени… *** Казалось, только вчера дядя Сережа меня учил распознавать мины, а уже пора прощаться. Сегодня первое октября, и наступает срок моего месячного затворничества, а потом в Москву поеду. Даже если из жалости, но будет у меня семья, хоть какая-нибудь. Я не верю ни в какие переходы во времени, несмотря даже на то, что готова к ним. Девчонкам я еще месяц назад написала свое последнее «прости», рассказав, что меня продали и куда-то везут, а потом просто выключила телефон, вытащила батарею и разбила топором. Так что теперь меня не найти. И теперь… Теперь у нас последний завтрак, дядю Сережу «бардак» уже ждет. Марья уехала еще вчера, а друг его подарил мне пистолет — «Вальтер ППК», он немецкий, восстановленный, так что вопросов не будет. Только стреляет он лучше, чем то, что было тогда, но разницу вряд ли увидят. Совершенно безоружной мне быть не понравилось. Теперь нужно ждать месяц. Еды у меня полно, рюкзак, полностью повторяющий тамошние образцы, тоже есть. Так что я готова и к тому, что получу возможность всем отомстить, и к тому, что просто проживу в полном одиночестве месяц. Историю я свою знаю, как будто сама ее прожила, платье у меня правильное, потому что штаны не положены девочкам. Они-то, конечно, есть, но не у меня. — Прощай, — дядя Сережа обнимает меня на прощанье. — Прости, если что не так. — Если что, я потом отомщу, — с улыбкой обещаю ему. — Береги себя. — И ты себя береги, — он гладит меня по голове, а потом разворачивается и уходит. Его большая машина взревывает мотором, отправляясь прочь, а я, взглянув в грозящее дождем небо, возвращаюсь в дом. Книги у меня есть, но все из того времени и касающиеся коммунистической идеологии, потому что я должна хорошо в ней ориентироваться. Как запалить керосиновую лампу, я знаю, потому что электричества уже нет, вот этим и занимаюсь. Впервые за два месяца я предоставлена себе, поэтому просто залезаю на печку, еще теплую кстати, и ложусь, собираясь подремать. Вокруг тишина просто необыкновенная. Даже птицы, кажется, не поют, а, может, я просто не слышу. Думы одолевают, как сказала бы Марья. И под эти свои мысли я начинаю повторять стихотворение «Убей его». Оно из сорок второго года, это важно не забыть, но очень оно помогает мне и моей ненависти. Сейчас я уже понимаю, почему со мной обходились именно так — ведь в сороковых было в точности то же самое. Я для них не человек, хуже животного, противней мокрицы. Вот так они меня воспринимали в Германии, поэтому скоро придет час расплаты для всех фашистов. Пусть сейчас твердят, что фашизм умер, но вся моя жизнь говорит об обратном, потому расплата уже спешит. Я не знаю, как я окажусь в том далеком году, но уже очень хочу там оказаться. Пусть есть опасность того, что меня убьют, но я все равно хочу рвать их на куски за все, что натворили и они, и их потомки. Главное, на волне ненависти не поубивать своих, но это я смогу, наверное. Дядя Сережа мне, конечно, рассказал, что и свои бывали похуже врагов, но у меня есть пистолет, а любой желающий отобрать оружие — сразу же враг. Ну, по-моему, это так. Как на самом деле — увидим. День за днем проходит, но ничего не случается, я же втягиваюсь в деревенскую жизнь. Керосинка становится привычной, готовка в печи тоже, даже туалет на улице, от которого меня поначалу воротило — все привычно, поэтому я уже и не задумываюсь. Но выходя из дому и ложась спать, беру с собой рюкзак, полностью свыкнувшись с ним. Тем не менее ничего не происходит. Надвигается поздняя осень, скоро и зима, но по-прежнему ничего. Через неделю за мной приедет дядя Сережа, и от этой мысли я чувствую разочарование. Я не просто готова к тому страшному году, я желаю уже там оказаться, чтобы выпустить мою ненависть, чтобы она жила, уничтожая эту падаль. Очень мне желается именно этого, поэтому, наверное, и грустно оттого, что ничего не происходит. Вокруг только лес, я захожу в него довольно глубоко, но все равно приходится возвращаться, потому что перехода нет. Я уже постепенно отчаиваюсь, но затем начинаю представлять, что это они, немцы, закрыли мне переход, потому что боятся, и от этого отчаяние испаряется, заменяясь каким-то очень яростным чувством, от которого хочется рычать и кого-нибудь совершенно точно убить. Может быть, это и безрассудно, но мне так действительно легче. И ждать легче, и думать тоже. Встать, умыться из ведра, отправиться в туалет, натянуть платье на нижнюю рубашку, ну и все остальное, конечно, тоже. Затем я растапливаю печь, ставлю самовар, потому что хочется теплого с утра — на улице уже промозглая сырость, а с неба льет противный дождь. Я все делаю привычно, бездумно уже, и кажется мне, что вокруг другая эпоха. При этом мне нравится такая жизнь. Того и гляди откажусь уезжать. Я усмехаюсь. Кажется мне, что откуда-то лай собак послышался мне и крики. Но это кажется только, потому что нет здесь никого. Может быть, я уже с ума схожу от моей ненависти. Это так себе новость, конечно… Сунув в печь чугунок с кашей, чтобы разогреть ее, я наливаю себе чаю, глядя сквозь маленькое оконце на лес. И вот кажется, что он двоится как-то… Действительно, что ли, с ума сошла? Грустно это, просто очень. Но вот есть у меня ощущение, что слышу я что-то на выстрелы похожее, отчаянные крики, причем они то возникают, то пропадают, как дуновение ветерка. Очень необычные ощущения. Из-за них я решаю сегодня никуда не ходить, а держать свои вещи при себе, потому что не знаю же я, как именно происходит то, о чем дядя Сережа рассказывал. А вдруг уже время наступает? Тем временем поспевает каша, которую я ухватом вынимаю из печи. Подумав мгновение, решаю не брать отдельную миску, а поесть прямо из того, в чем готовила, хоть это и не слишком правильно. Чувствуется какая-то странная нервозность, что ли… Предвкушение — не предвкушение… В любом случае поесть надо, потому что если это оно, то, когда я в следующий раз поем досыта, не знает никто. Пока ем, размышляю о том, что как-то странно все складывается. С одной стороны, я резко повзрослела, а с другой — почему именно я? Вот это мне и непонятно. Хочется, конечно, какой-нибудь сказочки типа избранности, но для чего? Чтобы девчонка, ненавидящая немцев, смогла оказаться там, где их можно убивать? Так себе объяснение…