Критерий разумности - 19

Как я ни готовилась, а происходит все внезапно. Я сижу на печи, только перепроверив все в рюкзаке и закрепив на ноге пистолет так, как показывала Марья — прибинтовав, когда все вокруг меняется: изба становится полупрозрачной, постепенно истаивая, а вместо муляжей домов появляются печные трубы. Едкий запах прогорклого дыма режет глаза. Я не спешу, понимая — произошло именно то, к чему готовилась все это время. Интересно, а если бы я в лес пошла? Спрыгнув с останков печи, я влезаю в лямки рюкзака. Вокруг сгоревшая деревенька, так потом, как я знаю, и не восстановленная. Значит, мне нужно на северо-восток. Компас у меня такой же, как был тогда, то есть сейчас, по нему я легко ориентируюсь, потому что привыкла. Вздохнув, иду вперед, точно зная, что сейчас увижу. Это и мне проверка, на самом деле — не испугаюсь ли? Сладковатый запах сгоревшей плоти становится сильнее, когда я подхожу к месту расстрела мирных жителей. Я все ближе и ближе, уже видны обрывки платьев, кости и… Что это? Под кустом, нетронутое огнем, лежит тело ребенка. Мне даже кажется, что он дышит. Или это она? Подхожу ближе, наклоняюсь и вижу мальчика лет пяти, наверное, с окровавленной головой. Ни на что не надеясь, проверяю пульс, ошарашенно замерев, а потом достаю флягу с водой, чтобы кровь смыть и понять, насколько глубока рана. Странно, о такой находке дядя Сережа ничего не говорил, но я действую привычно, ибо этому меня на курсах учили. — Потерпи, маленький, еще чуточку, — шепчу я, — сейчас я тебе помогу. Опускаюсь на колени рядом с ребенком и уже хочу начать перевязку, но тут совсем маленький мальчик вдруг вытягивается в струнку, всхлипывает тоненько и перестает дышать. Я бросаю чудом не разбившуюся флягу, начиная делать искусственное дыхание и массаж сердца по правилам сердечно-легочной реанимации, намертво вдолбленной на курсах. Я давлю на грудь, пытаюсь что-то сделать, но все яснее понимаю: он ушел со своей, наверное, мамой туда, где нет немцев. И вот осознав это, прижимаю к себе маленькое тело, расплакавшись. На курсах нам говорили, что не всякое остановившееся сердце можно «завести». Теперь я вижу, что это значит. Я не слежу за временем, только обнимаю мальчика и чувствую, как слезы высыхают, а ненависть к немцам, и так живущая во мне, грозит просто проглотить, залить, как волной, поэтому усилием воли успокаиваюсь. Надо лопату найти, чтобы похоронить. Все остальное подождет, сейчас нужно похоронить убитого фашистами ребенка. Нелюди они, и разговаривать с ними не о чем. Вот лопаты нет… Поднявшись на ноги, иду обратно в сожженную деревню, чтобы отыскать хоть что-нибудь. Сегодня я впервые увидела смерть не на картинке, не в фильме, а прямо рядом и теперь всей душой желаю, чтобы все немцы улеглись рядом с незнакомым мне мальчиком. Чтобы сдохли все до единого! Все! Наконец обнаруживаю искомое. Подняв лопату с обгоревшим черенком, возвращаюсь обратно. Земля мягкая, легко копается, а в голове у меня ни одной мысли, только желание убивать. Может быть, я и сошла с ума, только гадам от этого будет не легче. Да и всем, кто меня попытается остановить, тоже, я так думаю. А сейчас надо копать. Утомившись немного, перекладываю мальчика в получившуюся яму и забрасываю ее землей. Хорошо бы метку какую оставить, чтобы потом уже по-людски перезахоронить, но нечем, да и не знаю я, как это сделать. Просто воткну лопату, а потом, после войны, если жива буду, то и поставлю памятник убитым жителям деревни. Сейчас я верю, что оказалась в той войне. Еще нет на свете ни дяди Сережи, ни моих «родителей», ни подруг… А вот немцы — немцы есть, и их надо убивать. Потому что после такого ни один из них не должен ходить по земле. Ненавижу их сильнее, чем кого-либо, от всей моей души ненавижу. С трудом успокоившись и вытерев слезы, иду туда, куда компас показывает. Ступив в лес в мягких моих сапогах, выглядящих как самодельные, я не спешу, помня о возможных минах. Да и врага мне нужно увидеть первой. Увидеть и решить — убить или затаиться. Для того, чтобы побольше этих нелюдей набить, мне надо быть живой. Я обязана оставаться в живых, а вот дохнуть должны как раз они. По тысяче за каждого нашего. Вот такая у нас нынче арифметика, как говорила Марья. Иду спокойно, не слишком торопясь, но и не мешкая — до темноты надо много пройти, а спать предстоит мне под открытым небом и вполглаза. От комаров у меня репеллент — из нашего времени, то есть одежда им обработана, а сам спрей, конечно, там остался, исчезнув вместе с избой. Спасибо, одежда не пропала, а то я бы весело голышом скакала бы в конце октября по лесу… М-да, ну и мысли у меня. Лес тих, даже птицы не поют, ничего не скрипнет, поэтому кажется, что сама я ужасно топаю и обнаружить меня можно за километр. На самом деле, это не так, просто очень тихо в лесу, как будто он вымер. Насколько это нормально, сказать не могу, не настолько я хорошо лес знаю. Вроде бы должны птицы петь, или нет? Или в октябре они уже не поют? Не знаю просто, поэтому выводы делать не спешу. Как только усталость становится уже очень сильной, решаю сделать привал. Поесть нужно, немного попить, можно даже в туалет сходить, и дальше идти. Мне далеко идти надо, чтобы до Красной Армии добраться. А вот когда доберусь, сразу следует обратиться в разведку и сказать им кодовую фразу. И тогда уже посмотреть, что будет, а пока я обустраиваю место для сидения и жевания. Вот и началось то, о чем говорил дядя Сережа. О ходе войны я знаю немного, не учили нас ничему. Ну и что, буду смотреть как свидетель, а если повезет — и участвовать, потому что если нет, то несправедливо получится. Очень даже неправильно так выйдет, ведь я хочу фашистов и всех, кто им помогает, просто уничтожить. Дядя Сережа, кстати, рассказал, что русская речь нашего еще ничего не означает, так что с ходу никому верить нельзя. Мало ли… Вот я обнаруживаю еловую лапу, довольно мягкую на вид. Решив устроится на ней, стелю плащ серого цвета и усаживаюсь. Действительно, довольно мягко, значит, можно поесть и отдохнуть. Ну и подумать: надо ли партизан искать или все же погодить? Партизаны тоже могут быть разными, поэтому весь вопрос в том, насколько я людям вообще доверять готова. Если вообще не готова, то лучше самой идти. Так что отдохну чуть дольше, чем рассчитывала, зато потом дальше дойду. *** Деревни, встреченные на пути, я обхожу. Они мне опасны очень, а до ночи нужно пройти еще много. По карте, которую я заучивала, больше полутора сотен километров до нужного места… Но дойти придется, никто это за меня не сделает, так что иду. Останавливаясь на привал, осматриваясь и прислушиваясь, я иду вперед, а вокруг меня, я знаю, эти гады, на которых просто не хватит патронов. Ну это пока не хватит, конечно, потом появятся, и я смогу их… Жалко, что мне не рассказали, как можно ножом… Но не умею так не умею, ничего тут не поделаешь. Остановившись на небольшой полянке, собираю сухостой, чтобы бездымный костерок сделать. В целом до любой деревни тут довольно далеко, а гнидам в лесу делать нечего, так что можно не опасаться. На полянке я обнаруживаю ручей, этому факту очень обрадовавшись. Теперь можно и чай сделать, и супчик, ведь теплое питание необходимо. Ну а то, что смеркается потихоньку, так то не страшно, у меня фонарик динамический есть. Полная копия французского «Пигмей», дядя Сережа сказал. Так что он, можно сказать, из этого времени и легенде не противоречит. Значит, буду идти, пока смогу, а завтра уже посмотрю, как далеко забралась. Мне кажется, я еще полностью не понимаю серьезности происходящего, или же моя ненависть просто заставляет действовать по плану, ни на что больше не реагируя. И то, и другое может быть, кстати, но, возможно, так даже лучше. Сейчас самая большая проблема — дойти, потому что устаю я неожиданно быстро. Пока чай готовится вскипеть, очень быстро ем суп, на основе тушенки сотворенный, — я бы и не догадалась, что так можно, если бы не Марья. Он вкусный, еще и с сухариком. Хлеб я бы не объяснила, его наличие в смысле, а вот сухариков у меня много, даже очень. Их я и ем, наслаждаясь вкусом, но и прислушиваюсь при этом. Главное, первой услышать чужого, а насколько он вдруг свой, потом пойму. Шансы встретить «наших» тем не менее велики. Деревню сожгли из-за обнаруженных неподалеку следов. Если мы не идем в противоположных направлениях, то я раньше или позже «наших» обнаружу. Вот только что с ними при том делать, совершенно не знаю. Нужно как-то узнать друг друга и никого не убить… Или можно убивать? В сон тянет после еды, но оставаться там, где ела, нельзя. Почему нельзя, я не знаю, так сказал друг дяди Сережи, поэтому я просто убираю за собой и, тяжело вздохнув, беру рюкзак, снова влезая в его лямки. Надо идти, проговаривая стих о том, что нужно немцев убить. Он хоть и на год позже появится, но сейчас меня никто не слышит, поэтому я и проговариваю. И дышится так легче, и идется. Часа через два решаюсь остановиться. Заметив удобное место промеж корней дерева, обустраиваю его так, как мне показывали, стелю плащ, а рюкзак под голову пойдет. Ой… надо сигнализацию придумать… А то вдруг на меня спящую нападут? Я задумываюсь и, наверное, именно поэтому вдруг слышу шаги — кто-то идет через лес. Все ближе и ближе шумное дыхание, а я не знаю, как лучше поступить, решив затаиться. — Командир, здесь кто-то прошел, — слышу негромкий голос совсем рядом. Говорит он по-русски, но дело не в том — он слишком близко, а это значит, что убежать не успею. Получается, надо или затаиться, или отбиваться. Я лезу за пистолетом, ведь кто это неизвестно, а стрелять меня научили, так что шансы есть. — Вряд ли гитлеровцы, — слышу ответ, стараясь дышать как можно тише, буквально через раз. — Сколько человек? — Один… К лесу непривычен или сильно устал, — первый голос становится уже опасно близко, так что я пугаюсь. — Ну-ка, фрицы, кто умеет гранаты ловить? — интересуюсь я не слишком громко, вглядываясь в темень. — Девка? — удивляется кто-то незнакомый. — Не дури, мы свои! — Оближи гранату, — цитирую я того дядю, который друг дяди Сережи. — Только не обессудь, колечко у меня останется, — и снимаю пистолет с предохранителя. Я слышу шепотки, но нападать они не спешат — есть ли у меня граната, не знают, а говорю я уверенно, потому что испугана. И еще интересно, как меня будут убеждать в том, что они хорошие? Как вообще испуганного ребенка можно в этом убедить? Вот и я не знаю. — Мы, честное слово, свои, — совсем по-детски звучит этот аргумент, но говорят ласково, я фальши не слышу. — Пожалуйста, поверь нам. — А если обманешь и меня, как деревенских, а? — интересуюсь я. — А давай я подойду одна, и ты сама увидишь? — произносит неведомая девушка. — А если что, ты меня убьешь, согласна? — Если обманешь, никому никогда больше не поверю, — предупреждаю я. — Знаю, моя хорошая, — вздыхает она. — Так я подойду? — Да… — я завожу фонарик, чтобы ей было виднее, но пистолет в руке держу, мало ли что. Она так ласково говорит, и в интонациях я фальши совсем не чувствую, отчего поверить хочется сильно. Ну и есть в этом голосе что-то, что тянуться заставляет. И вот я вижу надвигающуюся тень. Очень медленно она подходит, а потом вдруг делает шаг и обнимает меня, но так резво, что я едва не стреляю. Обнимают меня совсем не так, как Марья, — та скорее по необходимости, а эта незнакомка будто… Как мама, которой у меня не может быть. — Ведь нет у тебя гранаты? — негромко спрашивает меня девушка. — Командир, можно, — зовет она. — Дите совсем, но, видимо, хлебнула уже. — Зато пистолет есть, — отвечаю я, ставя оружие обратно на предохранитель, потому что только так и положено. — И если надо будет… — Странно ты говоришь, — качает она головой. — Ты издалека? — Сегодня — от Клыповки, — почему-то отвечаю ей. К нам подходят еще взрослые, а я боюсь немцев увидеть. Но это совершенно точно не немцы, правда, кто — не знаю. Может быть, действительно «наши». Они оказываются как-то вдруг вокруг меня, но ничего не говорят, просто усаживаясь на траву. А говорит только девушка, она осторожно расспрашивает, и я вижу, что у нее не сходится. В точности, как дядя Сережа говорил, что не сойдется ни у кого история. — Если вы наши, — произношу я, решившись, — то вам надо сказать следующее: "Передайте Рудольфу, что у дедушки Густава закончилось варенье и меня послали за ним к дяде Феликсу". — На код похоже, — задумчиво произносит почти невидимый в темноте взрослый. — Учитывая, кого называли Рудольфом. — Сеанс будет, спросим, — пожимает плечами девушка, по-прежнему меня обнимая. — Только впиши в радиограмму, командир. — А я умею! — радостно сообщаю ей. — Меня мама учила! Только… И тут я вспоминаю, что мамы у меня нет, а все это временное — и объятия, и доброта, и… Слезы льются сами.