Критерий разумности - 19

За немцем и его документами посылают самолет, а нам всем нужно обеспечить встречу. Поэтому идем все вместе, хотя это очень опасно, так Зоя говорит. Но я ни за что не соглашусь остаться, и она это понимает. Несмотря на то, что есть приказ… Аргументирую я очень просто — если с ними что-то случится, одна я точно погибну. Поэтому, наверное, мне разрешают. — Лучше пусть перед глазами будет, — соглашается Зоя. — Уговорили, — кивает дядя Андрей. — Патронов ей выдайте. Не должны были, наверное, соглашаться? Или должны были, потому что все идут к самолету, чтобы, если что, принять бой? Я не знаю, ведь то, что привычно для людей этой эпохи, мне просто не ведомо, вот и веду себя, как ребенок, у которого чуть было конфетку не забрали. Снег неглубокий, утоптанный, потому что я в самом хвосте иду. Улыбаюсь, потому что вокруг знакомые мне люди, тихо еще и спокойно. Идти нам неблизко, потому что полянка, для посадки предназначенная, далеко находится — почти в тридцати километрах, так Зоя говорит. Отчего-то у меня желание сегодня с утра ластиться к ней, поэтому она меня на привалах обнимает, а еще рассказывает сказки о том, что будет после войны. Я так люблю эти истории слушать, потому что сказки же. — Поедем мы с тобой в Ленинград, — негромко повествует мне Зоя. — Я тебе покажу проспект Двадцать Пятого Октября. Он длинный, по нему трамваи ходят. И здания знаменитые, раньше они купцам да царям принадлежали, а теперь детям и трудовому народу. — А он очень красивый, Ленинград? — спрашиваю я ее. — Увидишь, — улыбается она и начинает мне рассказывать о разводных мостах, шпилях, цветущих деревьях. Зоя очень любит этот город, это заметно, а вот мне любить нечего, как будто и не было в моей жизни красоты никакой. — Увижу, — киваю я, решая про себя, что хоть разок, но обязательно. Ну, если Зоя не будет против, конечно. Но привал заканчивается, и снова надо идти. Я думаю о том, что в России есть города, которые можно любить, а в Германии я таких не знаю. Этим, которые «родители», было на мои желания наплевать, а мне хотелось приземленных вещей, потому, наверное, я ничего вокруг и не видела. У Зои было настоящее, счастливое детство, несмотря на то, что она из детского дома, а у меня… У меня ничего не было. Родителей ее убили бандиты какие-то, когда ей было лет восемь, и попала она в детский дом, но там ее не мучили, не унижали, только показывали ее важность. И еще — учили любить свою страну. А потом ее к себе папин сослуживец взял, когда из командировки вернулся. И вот ее в семье любили. Совершенно им чужого ребенка любили как своего! А я… а меня… За что со мной так поступили? Что я им сделала? Немцы проклятые! Нет у меня этому объяснения. Зато сейчас Зоя показывает мне свое тепло, обнимает, гладит, сестренкой зовет, и от этого мне очень плакать хочется. Она меня сегодня утром так назвала, поэтому мы опоздали к сбору — я ее обнимала и плакала, ведь не было у меня никого, а теперь она появилась. Родная моя. Сестренка. Если надо будет за нее умереть, ни минуты не задумаюсь. Вот так я думаю, идя в одном строю со всеми. На место мы прибываем, по-моему, совершенно неожиданно. Вот только что шли по лесу, а вот уже и большая, усыпанная снегом, поляна. Я даже останавливаюсь, с удивлением оглядываясь по сторонам. При этом, мне кажется, что «наши» отлично знают, что делать нужно, и только я как неумеха какая-то. — Зоя, ты с Таней на левый фланг, — командует дядя Андрей. — Оля на правый. Наблюдать, в случае обнаружения сигналить. — Есть, — коротко реагирует Зоя, уводя меня дальше под деревья. — Ты тут выбирай себе позицию, а я неподалеку буду, тебя прикрою. — Хорошо, — киваю я, осматриваясь. Увидев удобное лежбище, направляюсь туда. Нужно притащить еловых ветвей, постелить накидку, ведь кто знает, сколько нужно будет лежать. Вот я и занимаюсь своей позицией, как Оля говорила. А еще у меня два снаряженных магазина — это два десятка немцев, и еще есть… В общем, никто не подойдет. Вот я и укладываюсь на снег, а Зоя меня маскирует. Что происходит за спиной, я не вижу, да и не мое это дело. Мое дело — рассматривать, что происходит прямо передо мной. За спиной тем временем, кажется, костер разводят, при этом довольно быстро темнеет. Вот только что светло было и уже сумерки. Издали слышится какой-то треск, но я просто вглядываюсь в прицел слегка заслезившимися от напряжения глазами. Холод прихватывает сквозь одежду, но тут ничего не поделаешь — надо лежать, потому что если встать, то враг может увидеть. А мне не нужно, чтобы враг, которого я почему-то не вижу, успел что-то разглядеть. Немцы должны умирать. Один за другим умирать, потому что такая у них обязанность. Кто-то воюет, кто-то людей лечит, а они должны дохнуть, и все! Треск становится громче, оказываясь за спиной, отчего немного страшно становится. Чем-то на мотоцикл похоже… Значит, так звучит самолет, надо запомнить. Не слишком он громко звучит и, похоже, на посадку идет. Тем временем мне чудится какое-то шевеление в той стороне, где Оля обосновалась. Я привстаю, показывая Зое направление, она же как-то сразу исчезает, а я продолжаю смотреть. Наверное, побежала предупредить. Мотор звучит глуше, по-моему, и насколько я слышу, не двигается уже. Но мне кажется, что враг совсем рядом. Я не вижу его, но он тут. Совершенно точно тут, вот как заставить его показать себя, я не знаю. И вот тут возвращается Зоя, я фиксирую ее краем глаза, отвлекшись от прицела. И вот когда снова смотрю, вижу, как что-то похожее на белую кочку движется ко мне. Вот, значит, где враг. — Зоя, вижу, — тихо произношу я. — Оля тоже видит, — отвечает она мне. — Но пока ждем. Сейчас на взлет пойдут, и тогда встречаем. — Поняла, — киваю я, продолжая удерживать в прицеле едва видных в сумерках немцев. — Скажешь? — Скажу, — подтверждает она, что-то вынимая из кармана. Мотор взревывает сильнее, но команды нет. Заглушенные двигателем, я слышу выстрелы Олиной винтовки, и только когда звук начинает отдаляться, немцы вдруг на ноги вскакивают, а я от неожиданности стреляю, попав совсем не туда, куда целила. Полный муки крик будто срывает какой-то покров тишины, потому что огненными вспышками расцвечивается весь лес. Только вот немцев оказывается неожиданно много, даже слишком много. Мне приходится менять позицию, потому что возле меня что-то в снег попадает, а это значит, что пристрелялись и сейчас убивать будут. А им меня нельзя убивать, потому что я же их должна! Вот поэтому и нельзя… Только мне можно! Сдохните! Сдохните! *** Когда Зоя вскрикивает, я бросаюсь к ней, забыв и о винтовке и обо всем. Она лежит на спине, а на животе пятно разливается. От такого зрелища я сначала чуть не впадаю в панику, а потом вспоминаю о бинте и, раскрыв ее полушубок, а потом и форму, начинаю бинтовать. Это неправильно — поверх внутренней рубашки, но я просто ничего не соображаю. Вокруг еще стреляют, свистят пули, а я в ужасе — Зоя, сестренка, умереть может! Добинтовываю я ее уже в тишине, когда бой угасает. — Что тут? — возле меня обнаруживается дядя Андрей. — Сестренка… — всхлипываю я. — Она… Ее… — Спокойно, — командует он. — Сейчас сделаем волокуши, не плакать! Иди, оружие подбери. — Я не буду, — обещаю ему, а сама к винтовке своей горячей от стольких выстрелов, прыгаю. Вспомнив уроки Оли, я просматриваю еще раз поле боя, полное срубленных тонких деревьев и побитых толстых, проверяя, не шевелится ли кто. Тут мне кажется, что один из убитых немцев медленно ползет, и я, поймав его голову в прицел, стреляю. Теперь он точно ползти больше не сможет, потому что я хорошо попала. Взяв свое оружие на ремень, думаю собрать лежанку, но вспоминаю о сестренке. — Дядя Андрей, — зову я командира. — У меня плащ же для лежания, может, он сгодится. — Может, и сгодится, — кивает дядя Андрей. — Сиди тут, сейчас разберемся. Я сажусь рядом с сестренкой, глажу ее и упрашиваю потерпеть, а по моему лицу слезы текут. Я не хочу, чтобы она умирала. Она же… Пожалуй, именно в этот момент я понимаю: всё вокруг не игра. Каждого из нас могут убить в любой момент, и если на себя мне наплевать, то Зоя… Я сижу, зная, что нельзя обнимать, и почти реву уже. Тут подходит тетя Вика, она доктор, кажется. — Не рыдаем, — говорит она мне. — Пока дышит — все хорошо, что случилось? — Зоя… Она… — я пытаюсь рассказать, но меня слезы душат. — Кровь… А она еще… И я… — И ты ее перевязала, как сумела, — кивает доктор. — Найди свою шапку, а я пока посмотрю. Андрей! Ребенка успокой! А потом меня дядя Андрей обнимает, успокаивает еще. Мы всех напавших постреляли, и теперь нам обратно надо, только убитых похоронить. Я его слова воспринимаю как-то необычно, по-моему, потому что все мысли у меня с Зоей. Будет ли она жить, улыбаться, говорить? — К транспортировке, — произносит, наконец, тетя Вика. — Танечка пойдет рядом, будет смотреть на Зою и не будет плакать. — Хорошо, — киваю я, стараясь сдержать свой ужас. — А она… Она… — Она будет жить, — уверенно говорит наш медик, и я верю ей. Меня здесь еще ни разу не обманывали. Наверное, и сейчас не будут… Я иду со всеми, думая только о Зое, поэтому не сразу замечаю, как сильно поредел строй. Несмотря на то, что все мои мысли с сестренкой, я вижу — нас стало намного меньше, но вот сообразить, кого не вижу, сразу у меня не получается. Я решаю это увидеть, когда дойдем, хотя волокуши, на которых транспортируют раненых, замечаю. И немало их, значит… Значит, не только Зоя пострадала… Всех могли убить, но мы успели раньше. Вот только сам факт ранения сестренки что-то во мне меняет. Я вдруг понимаю, что все меня окружающее — реально, а вокруг грохочет война. Самая страшная из всех возможных войн, самая жестокая, та, о которой говорила фрау Бригитта, та, о которой были все статьи и фильмы, она не на экране, а сейчас, прямо вокруг меня. И вот этот факт… На привалах я сижу рядом с Зоей, стараясь ее погладить… Она приходит в сознание и смотрит на меня очень ласково. Я не понимаю! Ей больно, ей очень больно, я же вижу, а у нее хватает сил на ласку, на доброту, на тепло. Как у нее так получается? Просто не желая без нее дышать, я все больше понимаю — люди здесь совсем другие, потому что они люди. Наверное, поэтому нелюди немцы так хотят их убить. Но я больше не позволю, а буду стараться убить как можно больше этих гадких существ. Только бы Зоя жила! — Таня! — зовет меня на одном из привалов товарищ комиссар. — Нам нужно дать радиограмму, справишься? — Справлюсь, — киваю я, не спрашивая о том, куда остальные радисты делись. Понятно, куда, раз меня просят. — Только антенну закиньте. — Сейчас все будет готово, — кивает он мне, а я вдруг вижу, что рука у него перевязана, но товарищ комиссар с тревогой мне в глаза смотрит. — Как ты? Держишься? — Держусь, Филимон Васильевич, — улыбаюсь я ему, просто поражаясь силе духа этих людей. Я не знаю, смогла бы так… игнорируя свою боль, заботиться о ком-то другом. В это время двое закидывают антенну на дерево и пускают по земле кабеля «противовеса», так нужно, чтобы антенна излучала правильно, а не была просто торчащей фигней. Я-то это как факт запомнила, но есть законы физики, описывающие, как правильно вешать антенну и насколько она длинной должна быть. Впрочем, в этом разбираются другие, а мне сейчас нужно за ключ взяться, потому что не все так просто получается. Я сажусь на подстеленный мне окровавленный полушубок, устраиваю ключ на коленке своей и надеваю наушники. Тут может понадобиться тонкая настройка, потому что могла уйти частота, но вслушавшись, я легко ловлю установочный маяк, что означает — можно передавать. Подняв взгляд, киваю товарищу комиссару, а он выдает мне листок бумаги, на котором цифры написаны. Наверное, в уме шифровать умеет, или же просто очень быстро это делает. Я настраиваюсь на «скоростную» передачу. Однажды было соревнование на скорость передачи, я на нем второе место заняла. Вот теперь мне очень нужно первое, потому что судить будут немцы, а их много и сейчас они не ко времени будут, хотя убивать их я готова всегда, но у нас много раненых, которые не смогут воевать, значит, в лучшем случае погибнут, а этого допускать нельзя. Вот совсем нельзя, потому что они хорошие. А немцы — хуже животных. Вдохнув, выдохнув, я начинаю передачу. Ключ стучит с максимальной для меня скоростью. Пощипывает глаза заливающий лицо пот, но мне очень надо максимально быстро передать немаленькое сообщение, поэтому я стараюсь изо всех сил, уже чувствуя, как просыпаются вокруг нелюди, чтобы убить мою Зою. Никому сестренку не отдам! Закончив, перехожу на прием, чтобы спустя минут пять начать получать группы цифр. Мне подкладывают карандаш и блокнот, а я старательно записываю, стараясь не пропустить ни одной. Понимая теперь всю важность передаваемого, я пишу, пишу и пишу. Готовая при необходимости запросить заново, но пока хватает и так. И когда морзянка замолкает, даю привычный мне ответ — подтверждение приема.