Спасите наши души

***

       Цифры на разбитом экране мобильного телефона показывали добротные «03:14». Парень, с отросшими до ушей волосами цвета машинного масла, выключает длинными пальцами телефон, не желая долбить взглядом надпись «Martedì, 4 settembre».        Он сидел на бетонной лестнице в подъезде многоэтажного дома, в который пробрался вместе с какой-то женщиной ещё прошлым вечером. Его дом не такой высокий и квартир в нем меньше. Решил бы он осуществить задуманное у себя – остался бы калекой на всю жизнь. А ему надо так, чтобы смерть наступила быстро. Настолько быстро, что бы он ничего не почувствовал. Не почувствовал изнуряющую боль во всем теле, какую чувствует на протяжении нескольких месяцев от того, как устал жить.        Он сидел, опустив голову в ладони. Тяжело выдохнул, смахнув собирающиеся в уголках глаз слёзы. Каждый вечер… каждый гребаный вечер он стирал их с щек прокуренными пальцами. Мальчики плачут, ещё как плачут, если их юное сердце суровая жизнь сжимает в своих руках до состояния мелких крошек. Сжимает, как сахарный леденец, на маленькие сладкие осколки. Это не делало его сильнее, это не помогало бороться с болью, это не давало ему ответов на вопрос «почему это все происходит со мной?».        Слезы – единственный спутник, оставшийся с ним столь рано. Они резали его без ножа, загоняли в тупик. С самого детства мама учила: «настоящий мужчина не плачет». Разве был он настоящим мужчиной? Разве это было правдой: что мужчины не плачут? Кто такое вообще сказал? Почему они решают, что мужчины могут, а что не могут? Эти вопросы он задавал себе из раза в раз, когда чувствовал ком в горле перед тем, как отпустив все предрассудки и установки, разрыдаться так, чтобы жгло глаза…        Кто он? И почему утром четвёртого сентября сидит в незнакомом подъезде?        Дамиано. Он Дамиано Давид, и ему семнадцать лет. У него было все: любящие родители, весёлый старший брат, два любимых питомца, карманные деньги, первые места в городских турнирах по баскетболу, много фанаток и отличный голос. Сейчас у него нет ничего… ничего из того, что делало его жизнь сказкой, раскрашивало в яркие краски и давало силы жить, а не существовать. Теряя каждую частицу, наполняющую его жизнь воздухом и смыслом, Давид шел на крайности.        Первой из которых стала пагубная привычка – курить. Сначала он просто пробовал, покупал разные марки, брал одну сигарету на пару дней, чтобы «побаловаться». Но чем быстрее в его спину летели ножи, тем сильнее он привыкал к сигаретам, – его спасителям. Все быстро переросло в привычку. В привычку закуривать новую сигарету каждые сорок пять минут. Иногда он не дожидался этих сорока пяти минут и поджигал фильтр гораздо раньше. Легкие наполнялись дымом, голова остывала, губы расплывались в улыбке. Уже не так больно осознавать, что он один. Не так страшно выходить на новый матч, проигрывая слабейшим командам округа. Не так тяжело видеть проблемы в людях, особенно в самых близких. Давид спускал на это дело слишком много денег, сам того не осознавая. Сигарета за сигаретой, час за часом, месяц за месяцем, – ему не сосчитать количество выкуренных пачек. Это становилось больше, чем привычка. Это становилось самой настоящей зависимостью и тупой панацеей.        Следующая крайность – алкоголь. После каждой тяжелой недели он заходил в первый попавшийся паб. Заказывал крепкую выпивку, хлеща коньяк как простую воду без газа. Сначала оно больно плескало горло, вызывало рвотный рефлекс и токсическое отравление. Буквально через пару тройку таких отравлений Давид вкусил как правильно пить алкоголь. «Не смешивать напитки, градус которых колеблется от трех и выше процентов. Не пить на голодный желудок. Закусывать хотя бы кусочком лимона или листиком мяты». Эти негласные правила, привитые им в результате горького опыта, не соблюдаются им последние пару месяцев. Он пил на голодный желудок, он не закусывал и не всегда соблюдал процентное соотношение напитков. Боли в желудке и страшное похмелье – также стали его спутниками жизни наравне с никотиновой зависимостью.        Разве все это должно быть в жизни семнадцатилетнего парня? Приличного, красивого, умного, вежливого, достойного уважения и любви. Безусловно, нет. Но разве у Давида есть выход? Есть другое решение как бороться с болью внутри, с равнодушием всех вокруг? Каждый вечер он видел одно и то же: родители ругаются, брата дома нет, друзья перестали писать ему сообщения, музыка потеряла всякий смысл, баскетбольный мяч постоянно выскальзывал из рук, а организм тлел от пагубных привычек, которые он умело маскировал от посторонних. А посторонними Давида стал весь мир, даже самые близкие и родные. Все буквально свалилось в одну кучу, в один комок, который он уже не в силах распутать самостоятельно. Стоит ли от кого-то ждать помощи? Или просить о ней? Его снова никто не услышит. Его перестали слышать… — Блять, дóжил. — Усмехается парень, стряхивая дым с сигареты на бетон. Его единственное утешение, и в то же время панацея – одиночество. — Ссу, как девка. Это же так просто. Просто сделай шаг. Один лишь шаг, и ты свободен, больше не дышишь, не моргаешь, а значит не живешь и не чувствуешь боли. Ну давай же, Давид. — Слезы резали глаза, все вокруг расплывалось и теряло свой контур. — Давай… ты же такой блять смелый… ну пожалуйста… прыгни…        Сердце колотилось с бешеной скоростью. Легкие прожигало от слез. От вымоченной слезами футболки по телу бегали мурашки. Давид как загнанный заяц. Не знал куда двигаться, что делать дальше и как лучше поступить. «Боже, как мне больно… почему это все происходит со мной? Верни все обратно. Пожалуйста верни. Слышишь? Помоги мне. Я так больше не могу». Подступала истерика. Дыхание сбилось, он начинал задыхаться от собственных рыданий, которые больше не скрывал внутри. Скулил и почти кричал.        Сжав руки в кулаки, вскакивает на ноги и смотрит вниз. Лететь долго, падать высоко. «А сильно больно будет?» – единственное, что сейчас его тревожило. Панический страх боли разросся в нем окончательно. Тело коченело, стоило ему представить каких мучений ему принесет такой шаг. А впрочем это ли важно? Потерпит немного боли, получив взамен на это полное умиротворение. Все равно та боль, которую он получил за свою небольшую жизнь совсем не сравнится с той, которую он испытает при падении.        Эта жизнь осточертела ему окончательно. Терять было совершенно нечего. Он обдумал каждую мелочь. Представил, как расстроится мать, как осунется отец, как будет все равно старшему брату-наркоману. Рассчитывал, что они осознают свою вину. Одна его нога уже стояла на подъездном подоконнике, а ветер ласкал смуглое лицо и развивал темные волосы. Раннее утро окутало город. Он готов выпрыгнуть, но его резко одергивает голос сзади:       — Чего ты у окна застыл?       Это был девичий, слегка хрипловатый, уставший голосок. Давид оборачивается и видит миниатюрную блондинку низкого роста. Ее светлые, закрученные в мелкие-мелкие локоны, волосы трепал ветер из того самого окна, в которое Дамиано так и не решался выйти. А одежда ее… а одежды на ней практически не было. Леопардовый топ с чёрным кружевом, обтягивающая юбочка чёрного цвета, едва ли прикрывающая ягодицы, а на ногах ее были сапоги на массивной подошве.       Единственным элементом одежды, который ее хоть как-то укрывал, была кожаная косуха, которую она накинула на плечи.       Глубокие голубые глаза прикрыты длинными ресницами, с, явно, не одним слоем чёрной туши на них. Нижнее веко ярко подведено чёрным карандашом, а матовая помада цвета дорогого красного вина была смазана. Она выглядела так, словно работала днями и ночами без перерывов и выходных. Ручки ее еле-еле держали бумажный пакет с продуктами и, очевидно, тяжелую сумку с чем-то, что застеленные пеленой слез глаза Дамиано разглядеть не могли. Она облокотилась о подъездную стену и сверлила его своим взглядом, от чего не по себе становилось. А ведь он так и не ответил на заданный ею вопрос. Показаться слабаком, который хочет покончить с жизнью, но не имеет на это силы воли, он не может, поэтому прибегает к известной всем тактике: «Лучшая защита — это нападение».       — Да вот думаю, прыгнуть, или закрыть. — Ухмыляется и отводит взгляд на утренний город в лучах рассветного солнца.       — Прыгай, я закрою за тобой. — Она тоже не пальцем деланная. «Блять, Давид, забей ты на эту девку и спрыгни уже наконец, как она тебе и советует!»       Дамиано делает глубокий вдох, а после совершает резкий рывок, дабы навсегда проститься с этой жизнью, навсегда забыть боль, которая вонзалась в его сердце и не помнить больше жгучих слез на своих щеках.       — Что ты творишь, дурачина?! — Из девичьих рук выпадают сумка и пакет. Краем уха Дамиано слышит, как что-то внутри разбивается. Блондинка подбегает к нему, желая ухватиться за край светло-голубой джинсовой куртки. Она ещё не поняла, что Дамиано слишком, слишком слаб, для того чтобы действительно оттолкнуться. Он схватился за оконную раму и залез обратно в подъезд, усаживаясь на подоконнике. Незнакомка отходит от него. — Придурок! — Давид усмехается, доставая пачку сигарет и зажигалку из правого кармана джинс.       — Испугалась? — Сигарета оказывается между его губ, а смуглые, прокуренные пальцы ловко ее подпаливают с помощью зажигалки.       — Пф, было бы за что! — Вздернув голову, ответила блондинка, поднимая с пола сумки.       — А че ж так дернулась то? Будто любимого теряешь… — закашлялся он, пожалев о последних словах, — то есть…       — Мне нахуй проблемы, связанные с твоим дохлым телом не нужны! — Рявкнула девушка.        Давид удивленно поднял бровь, переваривая поплывшими мозгами ее фразу. Она звучало довольно… грубо и равнодушно. Но даже несмотря на это он не поверил ей. Они знакомы от силы десять минут. С чего бы это ей стоило «спасать его»? Он тряхнул головой будто отмахиваясь от этих мыслей.        Девушка выдыхает, рассматривая брюнета с головы до ног. Давид выдыхает дым, смутно разглядывая ее худые кисти рук, что так напряженно держали сумки, наверняка очень тяжелые. Сделав шаг ей на встречу, тянется к ее рукам, чтобы помочь. Но в этот же самый момент незнакомка делает шаг назад, сохраняя прежнюю дистанцию между ними. Давида это смутило. «Она не хочет быть ко мне ближе, чем на пять метров? Или она боится меня?» – размышлял он, пытаясь понять её отстраненность.       — Эм, я всего лишь хотел помочь. — Как будто оправдывается брюнет, кидая скуренный окурок на бетон.       — Я сама справлюсь. Скажи… — девушка словно обожглась словами, быстро замкнув рот. Она обдумывала как правильнее и тактичнее спросить его о том поступке, — у тебя какие-то проблемы? Ну… почему… ты хотел… пр… прыгнуть? — Заикалась незнакомка, то смотря на парня, то уводя взгляд.       — Да заебало все. Не знаю что мне делать дальше. Устал просыпаться в бесконечном дне сурка. Устал от этих одинаковых лиц, от непонятках в собственной башке… не знаю я. Сложно. Очень все это сложно.        В какое-то мгновение ему показались кристально-чистые слезы в голубых, почти стеклянных глазах девушки. Но стоило ему моргнуть, как этот странный мираж исчез. Она рассматривала его с неким сожалением. Будто знала всю его историю, чувствовала всю его боль, будто это все из-за нее было, но она ничего не могла сделать. Давид выдыхает, собираясь покидать эту злосчастную лестничную площадку. Но стоило ему посмотреть в сторону выхода, как блондинка в два шага резко сократила дистанцию между ними. Чувствует ее холодное дыхание на собственной шее, окутываясь мурашками по всему телу. Что это было? Зачем она это делает? И что делать ему? Пока Давид искал в своей голове ответы на эти вопросы, она начала что-то говорить. Но он не слушал её, а начал вникать в слова девушки, когда та закончила свой монолог.       — Что? — Нелепо спрашивает парень, чувствуя вину за то, что не слушал её.       — Если ты спрыгнешь, то не сделаешь себе лучше, уж поверь мне. — Она ставит сумки на пол, задирает рукава и показывает ему перерезанные к черту запястья, что успели покрыться страшными бело-серыми шрамами. — Полгода назад. В собственной ванне. Но какая-то блядь спасла меня и упекла в психушку. Я пролежала там три месяца. Меня выпустили типа «условно-досрочно за хорошее поведение». Я ненавижу больницы. Ненавижу запах лекарств и людей в медицинских халат. Мне сама мысль об этом противна.       — Как это связано с тем, что я хотел спрыгнуть?       — Мой отец… он объявился на следующий день после того, как узнал, что я в больнице. Его седые виски и боль в глазах… мне стало больно. Невыносимо больно. Хоть я его и ненавижу, но он пришел… страшно перепугался и пришел. Я не ожидала от него… у тебя есть семья?       — Была. Сейчас от нее почти ничего не осталось. Предки постоянно в ссорах, мать талдычит о разводе. Брат наркоманит и водит в наш дом шлюх, вызывая еще больше скандалов. Наши стены вибрируют каждый день от их криков. Еще чуть-чуть и случится непоправимое. На личном тоже все по пизде пошло… я не вижу смысла жить, понимаешь? Не вижу. У меня нет смысла жить.       — Что, если мы найдем этот смысл?