Элизиум. Том 2. Поглощение

Хэмпстед встретил её влажной, липкой жарой. Гермиона стояла у окна в своей комнате и смотрела на улицу. Розовые кусты у крыльца разрослись за лето — мама гордилась ими, каждое утро выходила с секатором и подрезала лишние ветки. Сейчас кусты качались на слабом ветру, и от этого движения почему-то хотелось закрыть глаза. Она не спала третью ночь. В руках — зелёный шарф. Шерсть уже выцвела, вытерлась на сгибах, но запах… запах всё ещё держался. Дым, горьковатый одеколон, что-то тёплое и чужое. Она прижимала шарф к лицу и вдыхала, пока не начинало кружиться в голове. Потом отбрасывала. Садилась на кровать. Смотрела в стену. Внизу мама гремела посудой. Папа читал газету — шуршание страниц доносилось сквозь пол. Обычное утро. Обычная жизнь. Которая теперь казалась ей бесконечно далёкой, будто отделённой толстым, пуленепробиваемым стеклом. «Ты была игрой». Слова висели в голове, как дым — никуда не уходили, только оседали на стенках черепа, въедались в извилины. Она повторяла их каждое утро, как мантру. Пыталась заставить себя поверить. Не получалось. На четвёртый день она подошла к камину. Шарф полетел в огонь. Ткань вспыхнула ярко, на мгновение осветив комнату жёлтым, живым светом. Гермиона смотрела, как пламя пожирает последнее, что связывало её с ним. Серая зола оседала на дровах, кружилась в горячем воздухе, оседала на каминной полке тонким, безжизненным слоем. Кулон на шее остался. Она не смогла его снять. Пыталась — дважды. В первую ночь, когда вернулась с перрона, вцепилась в цепочку так, что она впилась в шею, оставив красный след. На вторую — замерла перед зеркалом, глядя на своё отражение пустыми глазами, и так и не подняла руки. Кулон висел там, холодный и тяжёлый, как напоминание. Металл нагревался от кожи, но внутри, под рёбрами, всё равно было холодно.

— Гермиона! — голос матери снизу. — Иди обедать!

— Иду.

Она спустилась вниз, села за стол. Мать поставила перед ней тарелку супа — куриный бульон с лапшой, домашний, пахнущий детством. Отец что-то рассказывал о соседях — миссис Пирс снова жаловалась на кота, мистер Дэвис перекрасил забор в зелёный, весь квартал гудит. Гермиона кивала. Механически, в нужных местах. Она научилась этому за последние недели — кивать, когда нужно, улыбаться уголками губ, отвечать односложно, но так, чтобы не вызывать подозрений.

— Ты какая-то бледная, дочка, — мать нахмурилась, вглядываясь в её лицо. — Хорошо ли отдыхаешь?

— Да, мам. Всё хорошо.

— Может, сходишь куда-нибудь с друзьями? Повидаешься с кем-то?

— У меня нет друзей в Лондоне.

— А та девочка, Пэнси? Вы же вроде подружились?

Гермиона замерла. Ложка застыла на полпути ко рту. Пэнси. Она думала о ней. Написала бы, но адреса не было. Да и что писать? «Привет, я всё ещё люблю твоего лучшего друга, который разбил мне сердце при всей школе»?

— Мы… да. Но она сейчас далеко.

— Жаль. — Мать вздохнула. — Ладно, ешь давай.

Гермиона ела. Механически, не чувствуя вкуса. Проглатывала, давилась, снова проглатывала. После обеда она поднялась в свою комнату, закрыла дверь и достала кулон. Forever. — Дурак, — сказала она вслух. Голос был хриплым, чужим. — Какой же ты дурак. Она спрятала кулон под футболку, ближе к сердцу. Не потому что хотела — просто не могла иначе. За окном светило солнце. Лето только начиналось. Она легла на кровать, уставилась в потолок. Белая гладь, ни трещинки. Можно считать минуты. Можно считать дни. Можно вообще ничего не считать — время всё равно тянется одинаково, когда внутри пустота. «Ты была игрой». Она закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло его лицо — бледное, острое, с серыми глазами, в которых плескалось что-то, чему она тогда не нашла названия. Сейчас, кажется, нашла. Страх. Он боялся. Не её — за неё. — Дурак, — повторила она в потолок. — Ты мог бы просто сказать. Но он не сказал. И теперь она здесь — с кулоном на шее, с пустотой в груди, с летом, которое нужно как-то прожить. За окном залаяла собака. Где-то завелась машина. Жизнь продолжалась. Гермиона повернулась на бок, поджала колени к груди и закрыла глаза. Она не плакала. Слёз не было. Только сухая, выжженная пустота там, где раньше жила боль. ——— Вечером она достала из-под кровати коробку со старыми тетрадями. Школьные конспекты, наброски, планы. Сверху лежала та самая — с досье на Драко Малфоя. Она открыла её. Пробежала глазами по строчкам, написанным её собственным, аккуратным почерком. «Агрессия циклична. Усиливается после сов из дома. Уязвимые места: гордость, зависимость от мнения отца, потребность в признании». Она перелистнула страницу. «Тактика: игнор не работает. Прямое противостояние — игра на его поле. Результаты: арка — ничья. Слух — успех». Закрыла тетрадь. Посмотрела на обложку. Раньше это было оружием. Теперь — просто бумага. Набор фактов, за которыми не осталось ничего. Она сунула тетрадь обратно в коробку. Задвинула под кровать. Подошла к окну. Улица тонула в сумерках, фонари зажглись жёлтым, неровным светом. Где-то там, в другом конце Лондона, в другом мире, он сидел сейчас в своей комнате и, может быть, тоже смотрел в окно. — Что ты сделал с нами? — прошептала она в темноту. Никто не ответил. Только ветер качнул розовые кусты, и тени заметались по стене, как пальцы утопленника.