Билет из Кале

      — И всё-таки, сэр, я вас не понимаю. Уж простите меня за столь грубый вопрос, но как вас вообще угораздило попасть в наш полк? — поинтересовался сержант Кит Хендри. На его широком прямоугольном лице, будто высеченном из камня, застыла смесь из неподдельного интереса к собеседнику и удивления. — Я давно хотел вас об этом спросить. Вы же были до войны журналистом, если я правильно помню. Так и остались бы в своей газете. Писали бы сейчас статейки.              Генри Брауна нисколько не смутили ни откровенность Хендри, ни его нескромный вопрос. И хотя у молодых лейтенантов часто не складывались отношения со своими сержантами, Генри крупно повезло. Он легко поладил с Китом. Для него, человека, которому обычно приходилось иметь дело с кадровыми офицерами, общение со вчерашним журналистом оказалось, что называется, глотком свежего воздуха.              — Ох, Кит, я так устал всем это объяснять, — ответил лейтенант, вздохнув.              Генри и Кит говорили в маленькой узкой комнатке. На деревянном столике, за коим они сидели, горела керосиновая лампа. Её тусклый свет едва озарял в полумраке выцветшие обои в полосочку и тёмно-коричневый комод, на чьей столешнице лежала кружевная салфетка — нелепый осколок мирной жизни. Окно в комнатке вместо штор закрывало тяжёлое одеяло.              — Понимаете, когда итальянцы напали на Абиссинию, мои статьи не помогли ей выстоять. Гитлера они не остановили, — сказал Генри, облокотившись на спинку стула и посмотрев в потолок. — Три года назад я понял, что нацистов и их прихвостней не победить словами.              — Поэтому вы поехали в Испанию? — спросил Хендри. — Не так ли, сэр?              — Да. Я решил хоть что-то сделать, чтобы остановить нацистов. До сих пор не понимаю, как я выбрался оттуда.              — Я бы почитал вашу книгу про Испанию. Только я её в магазине не видел раньше.              — Мистер Вуд сказал мне, что её первый тираж быстро смели, — вспомнилось Генри.              — А осенью, когда немцы напали на поляков, вы тоже решили «что-то сделать», сэр?              — Именно. И ответить за каждое написанное мной слово делом. Я подумал, что поступлю подло, если спрячусь за спины необстрелянных парней. Чем я лучше их? Кому, если не мне их вести в бой? Звучит высокопарно, слишком красиво для правды. Однако я говорю правду.              — Не похожи вы на лжеца, сэр.              — Тогда на кого? Журналистов за глаза называют как раз лжецами, — произнёс Браун и посмотрел на сержанта.              Кит облокотился на стол, подпёр голову руками, взявшись за подбородок. Его карие глаза задумчиво скользнули по миловидному, пусть и немного грубоватому лицу Генри.              — Я думаю, сэр, что вы похожи на примерного мальчишку из приличной семьи, которому однажды хорошенько дали по зубам какие-то уроды. Ваш прежний уютненький мирок рухнул. Уродом вы не стали и вряд ли станете.              — Вы слишком хорошего обо мне мнения, Кит, — ответил с усмешкой Браун. Стоило ему улыбнуться, как его вытянутое лицо становилось таким юным на вид, словно он не бывал на Пиренеях в тридцать седьмом и не видел там усеянных трупами равнин.              — Я так думаю, сэр. С вами хорошо служить. Вы считаете меня и наших ребят равными себе. Не то что титулованные сынки с золотой ложкой…              — Я понял, о ком вы говорите.              — Да не только о нём. До вас мне пришлось терпеть одного сынка. Так на его фоне наш…              — Капитан, Кит. Говорите прямо. Можете не сомневаться, я ничего ему не скажу.              — Так вот, наш капитан на его фоне просто ангел небесный. Вас слепили из другого теста. Оно будет повкуснее.              — Спасибо. Знаете, Кит, мне действительно надавили, только не по зубам. По голове.              Генри коротко рассказал Киту о том, как он заступился за одну девушку на крупнейшем собрании английских фашистов в «Олимпии» почти шесть лет назад. В ту пору Браун, ещё начинающий газетный репортёр, хотел воочию увидеть их вождя Мосли и написать потом статью о его ярком и эпатажном выступлении, что прогремело бы на всю Британию. Генри не питал к нему ни малейшей симпатии. Он видел, какие бесчинства учинили нацисты в Германии — Браун бывал там, когда путешествовал по Европе в тридцать третьем вместе со своим другом Ричардом Эллингтоном. В «Олимпию» они отправились тоже вместе.              Выступление Мосли действительно получилось громким. Правда, отнюдь не из-за того, что он поразил всех каким-то небывалым красноречием и образом эксцентричного, но волевого лидера. Причина оказалась куда прозаичнее: митинг его партии быстро превратился в наглядную иллюстрацию фашистского террора в миниатюре.              Коммунисты пытались сорвать выступление Мосли, громко скандируя антифашистские лозунги. Некоторые задавали ему неудобные вопросы. В такие моменты он делал паузу. Тогда в дело вступали его молодчики в чёрных рубашках, которые энергично накидывались толпой на всякого, кто перебивал их вождя, нещадно его били, а затем вышвыривали из зала, как какого-нибудь пропитого бродягу.              Генри старался держать себя в руках и просто наблюдать. Это давалось ему очень тяжело. Его переполняли искреннее возмущение и злоба. Потому он всё-таки не смог остаться в стороне, увидев, как фашисты налетели на невысокую девушку с косичками.              — Она была хороша, сэр? — спросил Кит.              — Вроде бы, да, — ответил Генри. — Я не успел толком её разглядеть.              — Понимаю, сэр. Получается, потом вы её уже не нашли?              — Да, не нашёл. Если честно, я тогда лучше запомнил странного эмигранта. Наверное, немца или уроженца Восточной Европы. Пока мы с другом ждали врача в медпункте, он заговорил с нами. Спросил, кто мы такие. Меня поразило, каким спокойным выглядел этот человек. Будто его вообще никто не бил. Узнав, что мы журналисты, он сказал нам, что бесполезно писать статьи про коварство фашистов. Их нужно давить без всякой жалости. Я с ним не согласился, сказал, что нельзя им уподобляться. Через три года я понял, что он был прав.              — Лучше поздно, чем никогда, сэр. Вы бы вздремнули, пока на нас набросились «гунны».              — Мне не спится.              — Мне тоже, сэр. По правде говоря, я волнуюсь как мальчишка перед первым свиданием. Нет, не так. Как заучка из хорошей семьи перед дракой с тремя амбалами из Уайтчепела. Я в армии уже четырнадцать лет, а поделать собой ничего не могу. Чёртово волнение. С ним никак не совладать. Вам проще. Вы в Испании руку набили. У меня служба выдалась спокойная, одна рутина, вгоняющая в сон.              — Вы справитесь, Кит. Не стоит сомневаться.              Хендри рассмеялся.              — Да уж, «зелёный» лейтенант успокаивает матёрого сержанта. Какая ирония, чёрт возьми. Всё наоборот, это ведь я должен успокаивать вас. Жизнь умеет удивить. У кого из нас, спрашивается, на самом больше опыта?              — Не знаю, — дал ответ Генри.— Я всё не привыкну командовать людьми. Как вы сказали, меня слепили из другого теста.              — Из-за этого с вами интересно общаться. Повадки кадровых офицеров я знаю на зубок.              Кит посерьёзнел.              — Разрешите спросить, сэр.              — Спрашивайте.              — Почему вам не спится? — задал свой вопрос Хендри.              — Я волнуюсь не меньше вашего, Кит. Здесь всё не как в Испании.              На улице послышались голоса — к часовому, стоявшему у входа в дом кто-то подошёл. Генри разобрал его слова. «У меня сообщение от капитана», — говорил тот. Лейтенант не раз видел этого бойца за сегодня. «Что от меня понадобилось Фицу?» — подумалось Брауну.              Снаружи сухо щёлкнула ручка: часовой впустил вестового в дом. Стены в нём были тонкими, и Генри хорошо слышал топот его ботинок по деревянному полу в коридоре. Мгновение спустя боец постучал в дверь.              — Войдите, — сказал Генри.              В комнатушку вошёл молодой солдат с лицом вчерашнего школяра. Боец вытянулся во фрунт и произнёс:              — Сэр, капитан Фицджеральд приказал вам немедленно явиться к нему в штаб роты.              — Я понял. Вы свободны, — ответил Генри.              Вестовой вернулся во мрак коридора и громко зашагал к выходу.              — У меня нехорошее предчувствие, сэр, — с волнением в голосе сказал Хендри.              Браун встал, поправив галстук. Застегнул открытый китель цвета хаки, потом взял свою фуражку, что лежала на столе.              — Я не удивлюсь, если Фиц скажет, что немцы взяли Париж, — проговорил Генри и надел фуражку. Она скрыла его светлые волосы. — Я уже готов к таким новостям. Всё не задалось с самого начала.              Ситуация на фронте в самом деле складывалась скверно для союзников. Немцы отрезали десятки, если не сотни тысяч британцев и французов, а вместе с ними и горстку бельгийцев и голландцев, прижав их к побережью Ла-Манша. Тиски всё сильнее сжимались с каждым часом. Слухи о том, что командование собиралось эвакуировать всех в Англию, не добавили Генри оптимизма. Они дошли до него ещё до отправки в Кале, в чём он увидел зловещее предзнаменование. «Неужели мы бросим французов? Я ничего не понимаю. Что там вообще творится?» — подумал тогда Генри.              Их второй батальон Собственной Принца-консорта лёгкой пехоты резко вырвали из привычной атмосферы повседневной рутины и перебросили во Францию. Его прикрепили к тридцатой пехотной бригаде, чьей задачей была оборона Кале.              Как только лёгкие пехотинцы высадились там ближе к часу дня, дурные предчувствия Генри начали сбываться. В доках царил полнейший хаос. Из-за неразберихи и постоянной спешки часть оружия и снаряжения второго батальона осталось в трюмах. Взвод Генри прождал шесть часов и получил всего один пулемёт вместо положенных трёх.              Потом Генри повстречалась маленькая группка голландцев в грязной и мятой форме и причудливого вида шлемах. Один из них, сносно говоривший по-английски, спросил у лейтенанта, сколько плыть до Англии. Оказалось, его товарищ всерьёз подумывал переплыть Ла-Манш. Возможно, в иных обстоятельствах Генри принял бы слова голландца за очень остроумную шутку. Вот только в глазах солдата читался животный страх. Браун невольно вспомнил, что Голландия пала под немецким натиском на прошлой неделе.              — Может, обойдётся, сэр? — в голосе Кита Хендри теперь звучала надежда.              Генри вышел на погружённую во тьму улицу. Светлые двухэтажные домики с мансардами, которые мило смотрелись днём, выглядели сейчас, точно зловещие чёрные склепы. Он шёл по тротуару так, будто по пустой мостовой ещё неслись военные грузовики. Иногда лейтенант бросал взгляд на фонари, которые не стали включать для светомаскировки. Стервятники Геринга чуть ли не безраздельно хозяйничали в небе Франции. Генри совсем не хотел сталкиваться с ними.              Он слишком хорошо помнил своё знакомство с немецкими «кондорами» в Испании и то дикое желание зарыться с головой под землю, лишь бы спастись от их бомб, летевших вниз с душераздирающим свистом. От одного этого звука стыла кровь в жилах, сердце пускалось вскачь, тело начинало бить мелкой дрожью.              «Приказал немедленно… похоже, дело серьёзное. Только что именно произошло? Немцы прорвались с юга? С запада? Дюнкерк пал?» — думал по пути в штаб Генри.              Вдруг из-за угла дома вышел среднего роста человек в фуражке. От неожиданности Браун резко дёрнулся. Через секунду он инстинктивно выбросил кулак вперёд: удар пришёлся незнакомцу прямо в челюсть. Тот пошатнулся.              — Эй! Какого дьявола! Свои, придурок! Ты знаешь, на кого нарвался?! — закричал человек в фуражке. Генри узнал его высокий и приятный голос.              — Фрэнсис? Прости, я не хотел. Ты так внезапно выскочил, — проговорил Браун.              — Больно. Спасибо, что ты не пальнул в меня. Чего мелочиться? — усмехнулся Фрэнсис.              — Извини меня ещё раз.              — Ой, ладно. Я бы огрел тебя ещё сильнее. Ты куда идёшь?              — К Фицу. А ты?       Дальше Генри и Фрэнсис пошли вместе.              — Туда же. Этот проклятый реакционер испортил мне весь сон — прислал ко мне своего вестового прямо посреди ночи.              Генри помнил, как пару месяцев назад Фрэнсис показывал ему свой билет британской компартии. В отличие от тысяч других коммунистов, он встретил в штыки советско-германский пакт и не осудил войну с нацистами. Фрэнсис твёрдо решил сражаться с ними.              Брауну он, сын профессора и выпускник Кембриджа, путешествовавший до войны по Балканам, казался забавным чудаком. «Какой из него коммунист? Фрэнсис — «буржуй», человек не из их круга. Он как Франсуа. У них даже имена похожи. Коммунизм для него — модное увлечение», — считал Генри, сравнивая Фрэнсиса со своим французским знакомым, которого в мае тридцать седьмого поймали на границе с Испанией.              — Как думаешь, зачем он нас вызвал к себе? — спросил Фрэнсис.              — Не знаю.              — Пусть этот сноб скажет, что мы сейчас куда-нибудь двинем отсюда и зададим «гуннам» хорошую трёпку. Мне осточертело тут торчать и ждать, когда они полезут на нас.              Генри забавляли попытки Фрэнсиса говорить на языке простых людей, ибо он подражал скорее героям американских фильмов про гангстеров, чем работяги из лондонского Ист-Энда.              — Когда я шёл в армию, то думал, что там будет больше веселья, чем идиотизма, — проговорил Фрэнсис. — У тебя во взводе как, полный порядок?              — Да.              — А мои бравые парни умудрились посеять где-то днём свой пулемёт. Один на весь мой взвод, чёрт возьми! Я попросил их по-хорошему найти его. Не помогло. Потом я устроил им взбучку — вправил им как следует мозги. И знаешь? Через час они нашли этот проклятый пулемёт! Что за люди? Говоришь с ними как с сознательными товарищами — они ни черта не делают. Начнёшь орать — сразу шевелят задницами.              Разговор Генри и Фрэнсиса прервали часовые штаба роты. Он размещался в тесном и плохо освещённом подвале двухэтажного дома. Генри, при его росте в шесть футов, пришлось пригнуться при спуске, чтобы не удариться головой о низкое перекрытие. Подвал едва освещала керосиновая лампа, горевшая на столе капитана. Рядом с ней лежали разложенная карта, планшет, папки с документами. В воздухе витали запахи сырости и керосина. Ротный сержант что-то вполголоса выговаривал писарю. Тот сидел в правом углу за крошечным столиком.              Генри и Фрэнсис вытянулись по стойке смирно и доложили «Фицу» о прибытии. Недалеко от них стоял, облокотившись на стенку, лейтенант из пятого взвода.              — Вольно. Бенинг, ваши солдаты сегодня больше ничего не теряли? — с издёвкой в голосе спросил у Фрэнсиса Джером Фицджеральд.              Он был высокомерен даже по меркам английской знати. С его худощавого квадратного лица никогда не сходило выражение крайней надменности. «Без меня вы все — ничто. Я без вас — всё. Вам на роду написано подчиняться мне», — говорил всем его взгляд. Даже стоя он походила не на человека, а на памятник античным полководцам. Когда же «Фиц» садился, то старался продемонстрировать всем свою идеальную осанку.              — Нет, сэр. Больше ничего не теряли, — ответил Фрэнсис. На его мальчишеском лице появилась ехидная улыбка.              — Как только они смогли потерять пулемёт? Уму непостижимо.              — Не могу знать, сэр. Если они потеряют что-нибудь ещё, я обязательно их об этом спрошу.              — Вам смешно, Бенинг?              — Нет, сэр.              — Тогда почему вы улыбаетесь?              Ехидная улыбка в мгновение ока исчезла с лица Бенинга.              — Разве я улыбаюсь, сэр? — с искренним удивлением спросил он, будто ничего не понимая.              — Вы делали это пару секунд назад.              — Не могу знать, сэр. Вам, вероятно, показалось.              «Ему двадцать три, но он дурачится как школьник», — подумалось Брауну.              — В самом деле, Бенинг?              — Да, сэр, в самом деле.              — Кого только не выпускают с курсов… — процедил капитан. — Вы позор нашего полка. Я бы побоялся доверить вам даже кухню. Но заменить вас некем.              В штаб роты пришли ещё один лейтенант и вестовой. Генри посмотрел на часы. Они показывали без десяти минут три. Фицджеральд перешёл к сути дела, так как все четыре командира взвода собрались в подвале:              — Задача нашей роты изменилась. Подполковник решил снять её с позиций.              Лёгкие пехотинцы заняли оборону на восточной окраине Кале около девяти вечера. Им велели удерживать выезд из города.              — Он приказал нам сопроводить колонну снабжения в Дюнкерк. Нужно установить с ним сообщение. Мы выдвигаемся вместе со сводной ротой майора Рассела-Гамильтона и танкистами в четыре утра.              «Фиц» отметил на карте маршрут, по какому предстояло ехать колонне, и за пятнадцать минут растолковал ротному сержанту и лейтенантам все детали марша в Дюнкерк.              — За час до полуночи танкисты отправили на разведку патруль в сторону Гравлина, — добавил Фицджеральд. — Ему приказали вернуться, если он обнаружит противника в окрестностях Кале. В ином случае патруль должен следовать до Гравлина. Он не вернулся. Есть вопросы?              — Нет, сэр, — ответил Браун.              У других лейтенантов тоже не возникло вопросов к «Фицу».              — Чем кататься в Дюнкерк, лучше бы этот чёртов реакционер приказал нам устроить «гуннам» взбучку, пока они дрыхнут, — ворчал на обратном Бенинг. — Интересно на них поглядеть. Ты видел их раньше?              — Да, — ответил Генри.              — И как они? Я про них лишь читал.              — Один чудак в Берлине сказал мне, что союз Германии и Британии вышел бы славным. Мол, нам, арийцам, ни к чему ссориться из-за каких-то французишек и богемцев.              — Богемцев? В смысле чехов?              — Угу.              — Чокнутый.              — Да нет, вполне с виду нормальный, солидный мужчина. Волнуешься?              — Кто? Я? Нет. Почему я должен волноваться? Реакционер сказал, что патруль не вернулся. Мы просто прокатимся туда и обратно.              — Танкисты могли натолкнуться на немцев уже у Гравлина и погибнуть.              — Коли так, то я с радостью поквитаюсь с «гуннами». Знаешь, я хотел поехать в Испанию в тридцать шестом. Но… не знаю, не смог я тогда всё бросить.              — Вот и хорошо.              — Ты так думаешь? — спросил Фрэнсис.              — Да. Раньше мне казалось, что я не зря туда поехал. Теперь — нет. Не стоило ехать в Испанию. Долго объяснять.              Лейтенанты расстались, и Генри остался наедине со своими мыслями: «Я столько ждал. Даже не верится. Хотя вдруг мы и правда всего лишь съездим туда и обратно?»              — В Дюнкерк, сэр? — Кит Хендри, выслушав Генри, помрачнел. — Там ведь полный ад. Зарево над ним стало ещё больше.              — Я видел, Кит, — произнёс в ответ Браун. — И всё-таки нам придётся туда ехать. У нас приказ.              — Ох, не зря мне не спалось, — вздохнул сержант.              — Моррис! — крикнул Генри, повернувшись к приоткрытой двери.              Из соседней комнаты в мгновение ока прибежал вестовой, рослый парень, чем-то похожий на спичку.              — Передайте капралам Коулсону и Эштону, что я вызываю их к себе, — сказал ему Генри. — Пусть они поторопятся. Дело очень срочное.              Отделения Коулсона и Эштона занимали два соседние здания — одно слева, другое справа от дома, где находились «штаб» взвода и бойцы капрала Джеймсона.              — Слушаюсь, сэр.              Моррис нырнул обратно в темноту. Генри не стал сразу звать к себе капрала Джеймсона. Лейтенант вытащил из кармана кителя блокнот и, придвинув к себе лампу, перечитал пометки, что он сделал на инструктаже у «Фица». Только тогда Генри попросил сидевшего рядом Кита позвать Джеймсона.              Когда капралы собрались в маленькой комнатушке, Браун постарался максимально доходчиво объяснить им, что предстояло делать каждому из них и что могло ждать колонну на пути в Дюнкерк: он не сгустил краски, просто предупредил, что встреча с немцами по дороге туда была очень даже возможна.              Люди Генри отнеслись к его словам без всякого энтузиазма. На худосочном вытянутом лице Джеймсона словно прочитал: «Сэр, подполковник сдурел?»              — Надеюсь, удача будет на нашей стороне, — произнёс лейтенант. — Все свободны.              После того как капралы разошлись, Генри прокрутил барабан своего револьвера и убедился, что он вращался свободно и что все его каморы занимали патроны. «Лишняя проверка не повредит», — подумал он, пока Джеймсон разъяснял задачу бойцам в комнате напротив. Людей в его отделении едва хватало для обороны. Внутри дома он распределил их так: четыре солдата в одной комнате, сам Джеймсон, ещё двое и ординарец Генри — в другой. На втором этаже разместился младший капрал со своим пулемётным расчётом. Правда, без пулемёта. Он достался отделению Эштона. Джеймсон отвёл бойцам младшего капрала роль наблюдателей.              — Я схожу, проведаю ребят, Кит, — проговорил Браун, вогнав «Уэбли» в кобуру.              Лейтенант вышел в коридор. Из комнат напротив доносилось ворчание, сухие щелчки затворов и усталое зеванье. Зайдя в одну из них, Генри почуял запах земли. Его бойцы заложили набитыми ею пододеяльниками и комодами два оконных проёма. Между ними в узких щелях брезжил багрянец — окна в комнате выходили на восток, к объятому огнём горизонту. Взвод Генри не дождался мешков с песком. Пришлось выкручиваться самим.              Солдаты начали подниматься при виде Брауна. Он махнул им:              — Не надо, вольно.              Генри подошёл к паре бойцов, дежурившим у окон с винтовками наготове. Снаружи растянулись широкие поля, чёрные полоски деревьев. За ними лейтенант увидел огромное огненное зарево. Красно-оранжевая стена пламени, что поднялось на сотни футов вверх, простиралась, наверное, на целую милю. «Боже праведный. Там ещё кто-нибудь жив вообще?» — в ужасе подумал Генри.              — Настоящая преисподняя, сэр, — произнёс лёгкий пехотинец Тэкери.              Невысокий, но крепко сбитый, он смотрелся внушительно за счёт широких плеч и длинных рук. Генри, посмотрев на него, с трудом сейчас разглядел его тёмные глубоко посаженные глаза.              — Лучше и не скажешь. Как у вас с Джимми настрой? — поинтересовался лейтенант у «дежурных».              — Я не спал всю ночь, сэр. Попадись мне только «гунны». Я выбью из них всю душу. Они небось сейчас спят сном младенцев.              — Они не спят, Гарри. Их чем-то пичкают, и они прут без остановки день и ночь, — сказал с усмешкой Джимми Ортон. Он дежурил у окна в правой части комнаты. Генри увидел массивную фигуру за Тэкери.              — Сэр, разрешите вопрос? — нервно спросил Родди Монаш по прозвищу «Папаша». Все во взводе знали, что у него был трёхлетний сын Родни, о котором тот часто рассказывал.              Генри обернулся. Монаш сидел на полу у входа, устроившись рядом с керосиновой лампой.              — Слушаю вас.              — Так нас окружили? Я не понял. Курп всё так быстро протараторил.              — Такое вероятно, — честно говорил Генри и поделился своими опасениями по поводу судьбы патруля танкистов.              — Проклятье! Мне никак нельзя в плен. У меня папа еврей.              — Насколько я знаю, евреем считают того, у кого мать еврейка. Ваша мать еврейка? — спросил Генри, присмотревшийся к Родди.              Он был большеглазым. Из-под его фуражки выбивались короткие чёрные волосы. Кожа Монаша имела бледноватый оттенок, а его круглое лицо отличалось на удивление тонкими чертами. Браун не мог понять, на кого он больше походил: на не самого типичного британца, француза или на растворившегося среди них еврея.              — Ирландка, сэр. Дед на неё взъелся. Он тот ещё фанатик, как Гитлер, только наоборот — ненавидит всех, кто не нашей крови. Только вы думаете, нацисты будут разбираться? Они как мою фамилию услышат, так всё поймут, — ответил Монаш.              — Разве она еврейская? — поинтересовался Генри.              — Да, сэр.              — Никогда бы не подумал. Она созвучна с нашими фамилиями вроде Кавендиш.              — Папаша, так ты из этих? Ну тогда держись, — осклабился Ортон. — «Гунны» пьют кровь евреев за завтраком.              — Эй, Джимми, тебе куда втащить? В рыло или в печень? — спросил Чарли Блэр, чья внешность привела бы немецких расологов в восторг. Рослый, худощавый, золотоволосый, с большим прямоугольным угловатым лицом, квадратной челюстью он напоминал бравых арийцев с нацистских плакатов.              — По почкам, — огрызнулся Ортон.              — Так, отставить разговорчики, — вмешался Генри.              — Да мы просто шутки шутим, сэр, — усмехнулся Джимми.              — Хорошо, что вы не растеряли чувство юмора.              — Оно всегда при мне. Помирать, так с музыкой.              — Не слушай его, Родди, — сказал Блэр, сидевший рядом с Монашем. — «Гуннам» нас не прикончить. Не дрейфь.              — Я знаю, что им меня не убить. Но мне всё равно страшно, — произнёс Родди. Он достал из мешка губную гармошку и принялся теперь её краем рукава.              «Зачем она ему, если Родди никогда на ней не играет?» — мелькнуло в мыслях у Генри перед тем, как он вышел в коридор.