По завету Зова

      Костяной гребень множил борозды средь белоснежных волн, избавляя власа лорда от следов старых кос. В них ютился летний дух, поколь не почивший в пару банного дня.        — Серчаете, ваша светлость, — мягко молвил преданный прислужник лорда и его млечный брат, Уён, — а щёки-то горят.       — Его дух… его деяния… шнуры из меня вяжут. Полосы режут да всё тянут и тянут. Петли ладно складывает, да всё больше несвободы.        Уён подхватил прядь, нащупал пальцами узелок и бережно разделил его.       — Разве б было лучше, коли в вас вгрызся кто да по мехам оттаскал?       — Почто стращаешь зазря?       — Хочу вам подсказать, что не того боитесь. Дитятко в сладости вырастить отрекаетесь.        — Тебе ведомо, почему.       — Ведомо, что хочется вам в снег нырнуть да спрятаться. Но не дано вам такой благости.        Минги насупился, и Уёну не было нужды глядеть на его лицо, чтоб прознать об этом.       — Ну не тужите, мой лорд. Вашему батюшке боги не даровали ласкового ярого. Но он сдюжил. А вам будет того проще.        — Ты видел, что он плюгавый. Его бы выкормить поначалу, прежде чем за чадородие браться.       — Сила ярого не средь костей кроется.        Пальцы прислужника были сноровистыми, и власа послушались их так, как трава покоряется ветру. Движения текли без суеты — то было давно выученное ремесло.       — Всё-то тебе известно, Уён, — пробурчал лорд, почувствовав, как виски его стянуло, — о чём ни выспроси.        — Подите к поветуну, коли так. Он вам то же, что и я, скажет.        — Не стану. Но поучения твои в кишках сидят. Знай себе помалкиваешь, когда улов делить надобно иль подаяния сосчитать, а из дел горячных носа не высовываешь, — посетовал лорд, пряча искренность за дурашливостью.        — Да ведь без меня вы бы ускакали от Зова, как зайчишка, да до новой луны из норы не показывались. А вашего ярого уже бы в яме загрызли. Или он преступил бы завет от ревности пустопорожней. Что до запасов к ночи, их есть кому считать да пересчитывать.       Порой слова Уёна разили пуще всякого оружия.       — Только вот призванный… по совести говоря, я измышлял проучить его, — сознался Минги.       — За что это?       — Ты слышал.       Уён встряхнул дланью, чтоб согнать онемение.       — Что дурного в том, что он желал свидеться? Боги не стали бы внимать дурной просьбе.       — Мало мне того, что чрево моё — потеха для всего града, так ещё сердцем боги шевелить станут? А что останется мне?       — Полноте, мой лорд, — Уён бойко опустился на колени и положил руку на живот Минги, став невесомо поглаживать, — ваше лоно — не потеха. Это очаг жизни, и он ворожит всякого силой чуда, на которое способен. И пускай чуда сего от вас требуют, оно всё ещё будет принадлежать вам и никому боле.       — Побереги колени, Уён, — с горечью лорд отвёл его запястье, — не к кому покамест припадать.       — Не говорите так.       Лорд не ответил, и Уён потянулся к резному ларю с украшениями.       — Вплести что, мой лорд?        — Пущай будут перья, — со скрипучим смирением велел Минги.        Уён наклонил голову лорда вперёд, чтобы завязать узел ближе к затылку. Короткое перышко нырнуло в основание косицы и кольнуло голову своим остриём.       — Старики носом тянут да бормочут всякое. Вам стоит возлежать немедля, мой лорд. Хоть бы и понарошку.       — Понарошку?       — Велите облегчиться на шкуру да смочите опосля чресла.        — До чего мерзко!       — Хотите его в своей постели, — он затянул узел моржовьей ленты зубами, — оградите от охулки. Вперёд вас идут пересуды, что его ярость слаба. Подложат вас под кого покрепче да помянут в день наречения, что кровь у Юнхо мятежная, богами отвергнутая. Пока дитя не зачато, вам придётся его защищать. А уж после — ему вас.       — Он тебе мил, Уён?       — Мне мило, что ваш дух вслед за ним маками солнечными цвести начинает.       — Так уж маками…       Уён улыбнулся этой давней привычке лорда и накрыл широкие плечи шкурой.        — Хотите, я его попрошу?        — Срам какой. Не смей!       — Беда будет, ежели не осмелитесь.       — Я… найду слова.       Начавший зябнуть прислужник окинул взглядом свою работу. Мягкий свет жирника блеснул на млечно белых косах, подчёркивая их тяжесть, чистоту и силу, торжественную и суровую.       — Ох, глядите, мой лорд, — тревожно проговорил Уён, — не кличьте беду, покуда в вашей воле того избежать.       За Юнхо послали в ту же ночь. Лорд был в дурном настроении, и то чувствовалось по его духу — он потяжелел и сделался грозным. Минги не обернулся к нему, как в их первую встречу. Сложил ладони в рукавицах под щекой да спрятал глаза за хомутом.       На этот раз призванный не медлил и тотчас забрался в постель. Касаться не стал. Жирник не был потушен, оттого Юнхо решил, что лорд ожидает чего-то, прежде чем отойти ко сну. Так и случилось: в скором времени слуга принёс питьё, смерив ярого сощуренным взглядом, за которым крылось невесть что.        — Уён, оставь нас.       — Мой лорд… добрых снов.        Минги, поднявший спину с мехов, благодарно кивнул вслед слуге, но после взгляд его поник.       — Признаться честно, я хотел позвать за кем-то иным сегодня, — проговорил он глухо, пригубив пахучий отвар.       — За кем же?       — За кем угодно, опричь тебя.       Сердце Юнхо рухнуло в пятки. В точности то, чего он опасался, едва не свершилось. Едва.       — Чем я вас так разгневал? Неужто мольбой? — голос призванного дрогнул. — Как бы то ни было, позвольте мне загладить вину…       — Помолчи, — Минги повернулся к нему, сведя брови, а после продолжил пить.        Глотки стучали по ушам Юнхо, и он лежал, чувствуя себя донельзя жалким — даже его прыткие слова нынче не смогут его выручить. Лорд вложил в его руки ещё тёплую чарку.       — Потуши свет.       Юнхо поднялся с ложа, в забытьи поставил пустую посудину на стол и наклонился к жирнику, чтобы отыскать костяной колпак, усмирявший пламень. Сердце вязко колотилось в ожидании грядущих слов лорда.        Едва темень коснулась плеч, он молвил:       — Я был преисполнен решимости так поступить. Больно ты меня разозлил. Но как метель в душе поутихла, мне стало ясно: ты меня смутил, только и всего, а их… их я боюсь. Боюсь чужих рук на себе больше, чем того, что делается со мной, когда ты подле.        И так Юнхо оказался лишь меньшим из зол.       — Я позволил себе лишнего вчера?       — Весьма.        — Прошу прощения покорнейше, ваша светлость… — Юнхо склонил колени перед лежанкой и опустил голову. — Мне неведомо, как верно поступать с тем, с кем велено возлежать при первой встрече.       — Как и мне, — прошептал Минги в темноту перед собой.       Признание, вырвавшееся супротив воли, стало горше любой брани. Мех песца слабо сиял во мраке, и Юнхо опасливо взял ладонь лорда в свои руки.       — Не держите на меня обиды за глаза, — он стал поглаживать пальцы под рукавицами. — Выскажите всё, как на духу. И не думайте о том, как звать к себе мерзавцев.       — Так уж мерзавцев… — смущённо пробормотал лорд. — Поди в постель.       Призванный подскочил и тотчас устроился рядом. Видать, ближе к горячке покои стали топить сильнее — он не успел продрогнуть, пока гасил жирник.       — Вы не хотите знать, с какими расспросами меня вчера повстречали.       — Я — тепляк, Юнхо. Кормленый и зрелый. Обо мне так толкуют даже те, кому в жизни не ответить на мой зов, — печальная улыбка украшает его губы на мгновение, — наивный богослов.       Всякий вокруг понимает больше Юнхо. А он даже не знает, как поступить со своим телом — дурно касаться лорда после таких слов.       — Как бы то ни было... велите мне, что сделать, чтобы вы больше никогда о них не подумали.        Лорд водрузил свою голову на натянутые беспокойством плечи, подтянув за собой тяжёлую шкуру.       — Я пожалею поутру, что позволил этим мыслям быть сказанными. Но… ежели боги услышали твой зов, и он привёл тебя вчера ко мне… мне хотелось бы думать, что того не случилось бы, будь ты нечист сердцем.       Помедлив, лорд продолжил, заметив, что грудь под его щекой замерла:       — Боги благоволят твоему наречению, и пробудился ты последним. Будто и места нет для подвоха… но я не могу довериться тебе. Даже если то зов горячки, и на самом деле мы не срастаемся сердцами… Ежели твоё семя не взойдёт до возвращения солнца, мне придётся тебя отдать тебя ночи. Ты-то и без того мертвец, а что до меня? Уйдёшь к богам, а мне сызнова впускать чужаков в свои покои. К своей вые. В своё лоно. Чтобы никто из не был… таким как ты.       Юнхо не нашёл, что ответить.        — Мой милый лорд…        Он нащупал запястье Минги и стянул рукавицу. Кожа под мехом была малость влажной и пылко горячей. И тогда Юнхо прижал губы к его ладони. У него не было слов, чтобы утешить и развеять сомнения: все опасения лорда имели под собой незыблемую почву. Призванный целовал метки жертвующего и думал о том, что через пару лун и его кровь может окропить их. Казалось бы, стоило ликовать, ведь своими речами лорд считай признался, что наречёт его избранным и проведёт горячку с ним, а значит, у них может появиться прекрасное дитя… но Юнхо не мог не разделять его горечи. Чем глубже лорд пустит его в своё сердце, тем боле порожним оно может стать, коль боги не окажут им милости.       — Отчего вы так откровенны сегодня? — прошептал он, вновь коснувшись губой грубого шрама.       — Твоя судьба решится до исхода ночи. Мне бы не хотелось корить себя за то, что я не поспел сказать тебе чего-то.       Его ладонь без рукавицы скользнула за ворот рубахи ярого и обожгла осевшим на ней хладом. Юнхо позволил себе объять его спину в ответ.       — Ты знаешь, что нас хранит море? Купцы говаривают, что вдали от вод мороз стоит такой, что нам неведом. У волновых теремов в самую глубокую ночь теплее, чем на далёких землях.       — Зачем вы об этом говорите сейчас?       — Ты бы погиб, коли не изловили бы тебя дозорные. Стужа забрала бы тебя, и никто не проводил бы к богам, — в голосе Минги царила отрешённость, но Юнхо в нём слышались крупицы досады.       — Теперь я это разумею. И буду нести бремя сего проступка до последнего вздоха.       Пальцы Юнхо коснулись пера, вплетённого в венец из мелких кос. Он подивился тонкости такой работы.       — Будь со мной честен. То тебе велели боги или сам убёг?       — Сам. Я…хотел увидеть земли, где солнце вольготно сменяется луной равнозначно всякий день. Неужто вы об этом не думали? Не хотели бы пожить, не призывая неустанно солнце на свои земли?       — У меня не было причин об этом помышлять. Я принадлежу своему городу так же, как он принадлежит мне.       — Это… горько.       — Воистину.       Молчание, лёгшее глухой шапкой снега, затянулось. Юнхо поглаживал голову лорда и не мог вымолвить и слова — всё, что приходило ему в голову, было не к месту.       — В вашей чарке… что были за травы? Вам нездоровится?        — Не тревожься. То для грядущей горячки. Мой отец пил их и понёс в свой первый Зов.       Юнхо знал, что старший лорд ушёл к богам рано, так и не избрав суженого. В тот год волхвы восхваляли обряд Зова особенно яро — лишь благодаря ему избранная богами кровь осталась на земле охранять их град, а значит, солнце будет возвращено. Но теперь он видел, до чего суров и бессердечен этот обряд к теплякам, и без того отдававшим себя без остатка.        — Не молчи, Юнхо. Прошу тебя.       — Думается мне, что бы я ни сказал, я не облегчу наших судеб. Ведь моё утешение — гарпун, что будет занесён над вашим сердцем, коль семя окажется негодным.        — Молись праотцу. Что есть мочи молись. Боги слышат тебя.       — Я стану. Клянусь. А покамест… я бы хотел сделать вам добро. Хоть бы и крошечное. Чтоб в этом ложе тревоги поместья вас не касались.       Минги поднял голову. Подставил локти и замер.       — Мой лорд?..       Горячие, полные смятения губы коснулись испещрённых трещинами губ Юнхо, похитив у того остатки дыхания. Даже ресницы призванного не дрогнули.       — Что же ты… остолбенел? — прошептал лорд, оглядывая еле различимые во тьме очертания губ.       Рука Юнхо коснулась лба лорда, словно прогоняя наваждение.       — Срастёмся, мой лорд. Горько будет.       — Пущай так.       — Ваша светлость, — голос Уёна скрёбся дурным вестником, а следом из-за шкур показался его лик, — я явился раньше, пока поместье ещё не пробудилось. Вам надобно… — он учтиво смолчал. — Мне разжечь жирник?        Острое лицо прислужника в тусклом свете выглядело озабоченным и хмурым.       — Нет, — не подымая лица с груди ярого, бросил Минги за спину. — Ступай.        — Что стряслось? — в непонимании Юнхо чуть не стал причитать. — Мой лорд, что вы таите?       Тот сжал его ладонь.       — Пресность твоего духа на мне… Клянусь праматерью, мне по нраву наши спокойные ночи, но то порождает недобрые пересуды. Будто ты немощен. А опала твоя может стать орудием в руках совета, дабы привести на твоё место кого иного. И оттого… Уён придумал, как провести их. Срамно. Но… так нужно.       Он нехотя лёг подальше.       — Вы не хотите возлежать со мной, ваша светлость? Я совсем негоден?       — Ты ведь просил, чтоб я не видел в тебе лишь чресла. Я не хочу всякую ночь елозить по мехам. То неизбежно случится в горячку. А покамест мне люба тихая да простая ласка.       — Я должен ублажить себя?       — И дать семя моей коже. Ты ведь сможешь?       — Да… но…       — Поторапливайся, прошу.       — Не для лорда всё это, вот что я сказать хотел, — Юнхо сплюнул на ладонь и забрался рукой в портки. Минги же отвернулся от него. Не в отвращении, а в стыде — не для господского слуха да глаза сие действо.       — Лорды дают своё тело всякому призванному терзать, чтоб выяснить, от кого разродиться. Я давно отступил от оного пути. Возьми шкуру для омовений да испустись на неё.       — Стало быть, отступничество моё и вам передалось… — выполнив просьбу, Юнхо вновь коснулся себя в попытке разжечь желание поскорее.       — Смутьян сам и меня смутьяном делаешь.       — Мой лорд…       — Чего тебе?       — Расскажите, какой вы в горячку.       Минги не был готов касаться Юнхо, но помочь беседой ему не претило. Даже напротив, задорило.       — Мой нрав становится ещё несноснее, — со слабой улыбкой ответил он, — я теряю всяческое терпение. Жду, чтобы мои желания исполняли немедленно и безотрывно. Хнычу, если персты несмелы, а ежели сладко делается, дыхание от стенаний спирает.       — Вас утешают тепляки?       — Вестимо.       В господних домах свои порядки.       — Ты удивлён?       — Нет, но… мне трудно то вообразить.       — Отчего? Внизу у нас всё то же. Среди крестьян мало тепляков, неужто никто из твоих друзей не забавился между собой? Немного ворвани, и ярый — почти тепляк.       — Быть может…       Чуть подумав, Юнхо добавил:       — Но разве тому, кто привычен принимать, полюбится… внити? Вам доводилось? — он лепетал последние слова, и щёки его зарделись пуще прежнего.       — Не доводилось. Но мои спутники изливались, а значится, не так уж то и скверно.       — Их было… несколько?       — Ох, юный богослов.       — Поведайте, молю…       — Тебе нравится представлять своего лорда в чужих руках?        Шкуры перестали сокрывать движения призванного, что делались всё чаще да резче.       — Мне хочется думать, что я буду стоить нескольких.       — Хвастун. Пары рук не хватает, чтоб унять тоску по ярому, да и не может тепляк раз за разом налегать. Оттого… мне требуется несколько прислужников.       — А как… — голос Юнхо стал крадущимся. — Ласкают тепляки?        — Мы не так порывисты и не стремительны разрешиться. Губы льнут к местам, откуда рвётся горячный дух, жмут плоть, что молит о касании. Но пустота порошит мысли и чувства, ведь чуда жизни не последует, как бы моё лоно по нему ни изнывало. С тобой будет иначе… совсем иначе. Тепляки служат… а ты станешь присваивать. И я… — лорд неверяще посмотрел перед собой. — Я не прочь стать твоим.       Через сжатые губы продрался тихий вой, и Минги ощутил резкий толчок лежанки.       — Лягте на спину, мой лорд.        Минги покорно подал чресла навстречу рукам Юнхо, чувствуя, что собственные россказни и на него возымели влияние. Липкая и тёплая шкура осторожно коснулась его нутра, задержалась, защекотав нежное бедро. Лучик смешка прорезал стыдливую тяжесть тишины.       После послышался плеск воды. Должно быть, она студёная поутру.       — Прости… за это всё, — произнёс лорд еле слышно, невольно вдыхая въедливый ярый дух.       — Я готов заплатить любую цену, чтобы быть подле вас.        — Скоро придёт Уён. Я велю ему напоить тебя и дать отоспаться здесь.       — Вы очень щедры, мой лорд, — Юнхо протёр дрожащие руки о край своего кафтана. — Могу я… вас поцеловать?       — О том можешь боле не спрашивать дозволения.