По завету Зова

      Учуяв тепло очага, что по обыкновению неумолимо убывало, пока он петлял за Уёном по ходам поместья, Юнхо замедлил шаг.       — То не путь в темницу.       — Ты не вернёшься в яму, — прислужник подтолкнул его в спину, торопя.       — Лорд велел?..       — У лорда полно забот помимо Зова.        — Значится, то супротив его воли? — Юнхо продолжал следовать, но непокорство жгло ему зоб.       — Его воля — носить твоё дитя под сердцем, — вкрадчивость исчезла из голоса Уёна, и он устало рявкнул на призванного. — И я ей не перечу. Кончай языком молоть, нас услышат.       Юнхо втиснули в просторную комнату, где два тепляка едва были заметны среди гор пушнины, невыделанной и уже дублённой кожи. Они подняли глаза без удивления, словно дожидались гостей.       — Останешься здесь, покуда я за тобой не явлюсь. Спишь тут, ешь тут, лап не распускаешь. Говоришь не громче шёпота, во всём скорняка послушаешься.       — Постой, Уён, что всё это значит…        — Сберечь тебя надобно, — в глазах цвета ночного неба промелькнула тревога. — Пока ты нежился средь мехов, в яме яд созрел. Нынче лорд гостит у шепчущих, дорога к их теремам долгая, быть может, и не пошлёт за тобой. Тебе укажут, где улечься да чем укрыться.       Смущенно озираясь, Юнхо шагнул в комнату. Мастерская скорняков была низкой и вытянутой, словно её вдавили в землю. Поперёк неё протянуты плетёные шнуры, на которых рядами висели всякие шкуры: и свежие, сырые от остатков мяса и жира, и старые, выбеленные временем и солью. Они медленно покачивались, будто трепеща от собственного дыхания. Полы были покрыты утоптанными обрезками мездры, пылью костяной муки да ворсом, они жадно глотали шаги да не давали словам покинуть скорняжной. В дальнем углу громоздилась печь, не тепла ради, а для дела: в ней сушили, коптили, прогоняли сырость со шкур. Жар от неё был сухой и мягкий, такой, что не обжигает кожу, а проникает вовнутрь, как долгая ласка.       — Примостись на вон ту стопку, — сморщенный перст указал на меха позади призванного.       Юнхо присел и ладони его самовольно легли на колени, в той самой смиренной позе, которой его учили богословы. Странно это, что тело помнит обряды, когда душу от них отрекли. Он оглядел лица сыромятников. В них не было вражды иль недоверия. Ровно как и ночной усталости.       — Как звать тебя, призванный? — вновь заговорил тот тепляк, что был старше.        — Юнхо.       — Звучное имя. Из старых. Я — Сухёк, а это ученик мой, Сан. Всё поместье в шкурах нашей выделки ходит.       Ярый почтенно склонил чело.       — Может, сгожусь я каким подспорьем? Не пристало сиднем сидеть, пока вы работой заняты.       — Уён скоро съестного тебе принесёт. Дождись, а там уж найдём тебе дело.       Призванному не сиделось в тишине, и он позволил себе дерзость завязать беседу:       — То, что вы делаете… это ведь супротив заветов Зова… Вы не боитесь?       — Кого страшат эти законы? Мы их в глаза не видывали. В поместье-то мы — люди простые, с рождения дышим подле выи лорда, живём сугубо благодаря его теплу. И греет нас солнце, что он призывает, не щадя своего живота. Коль ему угодно приберечь вас, нам счастье помочь.        — Уён сказал, — пылко вмешался младший, — что ярые обозлились на лорда. Вред замыслили. Ежели кто и навлекает на себя гнев божий, пренебрегая заветами, так это они.       — А ему почем знать, что в яме деется?        Сухёк и Сан переглянулись, улыбнувшись.       — Ох, городскому уму того не уяснить… — взялся пояснить старший. — Кто сторожит яму, Юнхо? Тепляки поместья, такие же, как мы с Саном, взращенные в тепле очага, каждый день молящиеся в духу лорда. Он защищает нас от стужи и голода, а наш долг — отплатить, как можем. И у Уёна, и у стража, и у меня.       — Но раз прячете, значится, есть, кого страшиться.       — Совет собран из пришлых. Волхвов в городе учат. Им важнее ублажить богов, чтобы по снегу всегда ступали их посланники. А до лорда им дела нет. Ты ведь и сам из богословов. Должен знать, каковы там порядки.       Юнхо кивнул головой, что потяжелела от дум. Дотоле для него существовал лорд — его, тёплый, сторожкий да нежный, и кто-то вокруг. Безликий сонм, что не спускал с него глаз. Но ему было невдомёк, что эти самые тепляки с первого вздоха живут его духом. Их связь глубокими корневищами росла десятками ночей, в то время как Юнхо — нанесённый вьюжный снег.       — Не страшись, призванный. Стая не выдаст.        — Когда он тебя привёл к очагу, мы были рады, что кто-то озарил сладостью его сон. Но когда он молился с нами сегодня… мы чувствовали это, Юнхо. Так праотец любил праматерь, — с придыханием молвил Сан, крепко сжав песцовую шкурку.       В горле Юнхо спёрло. Заметив смущение, Сухёк отмахнулся от своего ученика, явно завороженного историей лорда и его призванного.       — Не серчай на него. Покамест молодость бурлит в крови, грезить о чадородии сладко, пусть и не о своём. Как ещё вкусить теплячьей доли? — взывал к пониманию Сухёк. — Знаешь, о чём эти юнцы толковали поутру? Сан с Уёном? Спорили, дитя уродится белобрысое или, как ты, чернявое. Дурни, что с них взять.       — Шпыняешь нас, будто сам юн не был.       — Юн-то я был, только вот старший лорд не цвёл, когда подал Зов. И хоть союз его был благословенным, то был долг, и долг немалый. И завистливых пересудов собой не порождал.       Лицо Юнхо сделалось стыдливым, от того, что его ушей коснулись слова, слышать которых, ему, возможно, не полагалось. Однако он был уверен, что скажи скорняк чуть поболе, то могло бы прояснить, как взрос опасливый нрав лорда.       — Сухёк, я могу ему ларь показать? — глаза Сана загорелись двумя яркими звёздами.       — Ох, сердца росток нежный. Показывай, что уж.       — Подойди сюда, призванный, — особливо тихо молвил Сан, скидывая стопку заячьей пушнины с потаённого ларца.        Крышка из простой кости была поднята, и взору Юнхо открылись лоснящиеся, искуснейше выделанные меха. Песцов, телят, горностаев. Чистые, некрупные, с сияющим ворсом.       — С тех пор, как лорд вплёл в волосы перья, — прошептал Сан, — мы с Сухёком стали приберегать самые мягкие шкуры да откладывать их в ларь.        Оторопь взяла Юнхо, но всё же он потянулся рукой к белоснежному меху, и тот оказался мягче одежи лорда, что была подле его кожи, а он и не думал, что такое возможно. Ему доводилось видать младенцев всего пару раз, когда он прислуживал при обрядах их благословения. И сейчас было вовсе немыслимо представить дитя средь сих нежнейших мехов. До чего крошечные будут у него чепцы и рукавицы. И правда, с какими власами он уродится…       Сан вздрогнул и задел плечом обомлевшего Юнхо. Тот тотчас обернулся и заметил, что за спиной Сана появился Уён. Возник, словно хищный зверь из теней.       — Немного съестного тебе принёс, призванный. Погляжу, вы не вздорите.       — Лорд выбрал юношу кроткого и благовоспитанного, — бросил перебиравший костяные иглы Сухёк, — такого ярого днём с огнём не сыщешь.       Уён пожал плечами и передал призванному свёрток и полупустую плошку. Стоило Юнхо потянуть носом, как его живот кисло свело. Похлёбка с корневищами ещё была чуть тёплой, а в старой шкуре оказался шматок моржовьего сала.       Юнхо сглотнул непокорную слезу. Стая заботилась о нём так, что делалось боязно. Боязно подвести, боязно стать разочарованием, боязно стать растраченным впустую теплом и пищей.        — Спасибо, Уён, — Юнхо несмело коснулся его ладони, — за всё это.        Хоть Уён ростом был невысок, особенно стоймя напротив призванного, ноне он выглядел могущественнее любого ярого: разноглазый взгляд грозен, а голос и обод плеч недюжинно твёрд.       — Нет нужды меня благодарить. Заклинаю об одном: обрадуй лорда.        Скользнув очами по худосочному стану Сана, прятавшего ларец, Уён удалился. Юнхо и помыслить не мог, сколько забот кружатся в его голове и сколько шагов по поместью им исхожено.       Призванный подобрал колени и не поднимал глаз на тепляков, покамест ел. Похлёбку проглотил в один присест, и теперь сало медленно таяло в его рту. Он чувствовал, как по глотке спускается густое тепло. Однако вместо сытости он ощущал лишь нарастающее беспокойство. Его взгляд скользнул по Сухёку и Сану, погружённым в работу. Их движения были отточены годами, их трудом живёт поместье. А каков толк от Юнхо? Хрупкая надежда на дитя да переменчивая милость лорда.       Сухёк поднял на него взгляд и сощурился:       — Мездрить шкуры с Саном будешь. Дело нехитрое.       — Не помышляйте, будто я отлыниваю, но я из белоруких. Боюсь попортить что, ибо не шибко сноровистый.       — Пущай кости толчёт тогда, — бойко предложил Сан.       — И правда.        Сухёк кивнул в сторону угла, где в тени стояла каменная ступа, кромка которой была испещрена сколами многих ночей.       — Куль видишь? Там кости, уже обожжённые. Высыпай да толки. Мелко-мелко. Мука надобна, чтоб ни осколка.        Подойдя, Сан подал ему увесистый пест, на котором угадывались гладкие борозды пальцев.       — Не торопись токмо, и́наче руки ныть станут и работать боле не сможешь, — мягко проговорил Сан, показывая, как толочь правильно. Дивно, как в его руках всякое орудие пело.        Пест лёг в руку Юнхо увесисто, как посох волхва в дни ученичества. После первого удара раздался сухой треск, будто ломалась не кость вовсе, а застарелая мысль в её глубине. Юнхо втянул воздух что есть мочи. В нём ещё стоял запах сальца, а в зобу будто тлел уголёк. Он поднял пест и обрушил его снова, вторя изгибу ступы.       Хрясь.       В это же время Сан разложил на узком валуне отмоченную шкуру, мездра которой была ещё сыра и отдавала упругостью живого. Он нащупывал, где та толще, где легко поддалась соли, а где ещё держится упрямо вместе с остатками плоти. Пальцы его были короткие, крепкие да мастеровитые. Он взял широкий скобель и медленно повёл им от себя, без рывка и лишней силы. Мездра податливо сошла тягучим и жилистым пластом.       Сан не спешил. Он знал, ежели поторопится, прохудится кожа, и вся шкура пойдёт прахом, как ни штопай опосля. Потому орудовал он терпеливой, а не порывистой силой. Скобель всё скользил, а вязкая мездра всё собиралась у краёв шкуры. Иногда Сан останавливался, вытирал ладонь о передник и снова разглядывал, не осталось ли чего лишнего. Там, где мездра держалась крепче, он давил чуть дольше, но никогда не позволял себе резкости.       — Тише, — бормотал он себе под нос, когда скобель застревал среди тугих сухожилий. — Не дерись со мной.       Работа то была многотрудная: от неё болели запястья, немели пальцы, спину тянуло к полу. Но Сан любил её. Он делал шкуру ласковой к телу и годной удержать тепло, а значит, и саму жизнь.       Сухёк же уселся ближе к печному свету и расчёсывал мех гребнем, вслушиваясь своей кожей, куда тот хочет лечь. Его перста ныряли в подшёрсток, разнимали слипшиеся клоки, вытягивали скрытый ворс. Мех под его умелыми руками начинал помаленьку дышать, становился пышнее. После он принялся сшивать шкуры тонкими жилами так, чтоб швы затерялись в ворсе. Ежели под пальцами нащупывался грубый нахлёст, он распарывал и начинал снова. Уён передал ему наказ сшить лорду кафтан пошире, и Сухёк уже делал такой единожды, в своём давнем ученичестве. В его тепле юный лорд провёл первые мгновения своей жизни.       Хрясь.       Пест вдарил увереннее. Кости крошились, пусть и с неохотой. Юнхо толок останки зверей, что были забиты охотниками под заговором тех самых шепчущих, к которым нынче отправился лорд. Изловленные звери ложились на плечи стаи теплом, кормили её, обращались в утварь и сырьё. Пусть их жизнь закончилась, она не канула в небытьё. Они продолжали служить поместью.       А что до Юнхо?       Хрясь.       Он вспомнил яму. Холод, что забирался под язык. Запах гнили. Дух ярых, налитый завистью и злостью, но изморенный. Здесь же ему протянули руки, что подавали ему пищу, укрывали от мороза. Молвили голосами, что не задирали, не возводили хулы. И от этого на душе делалось лишь сквернее, ведь Юнхо нечего было дать взамен, окромя поводов для тревог и помноженных забот.        Хрясь.       И отчего же всякий раз, когда он смыкал веки, перед ним возникали не лики богов, а руки лорда? Как они дрожали первой ночью. Как они забрались в его волосы. Как прижимались к его груди, будто искали пристанища. Но сможет ли он стать оным? Достоин ли он той мягкой неги, с которой лорд засыпал поверх его плеча?       Хрясь.       Пест стал тяжелее. Или то рука слабела?       Юнхо сглотнул. Если его семя не взойдёт, если боги отвернутся от их союза… Он станет ошибкой лорда. Гнусным пятном на его величии, что лишь издалека казалось незыблемым. И ошибку сию в силах будут стереть разве что года, быть может, тяжёлые и несчастливые. А может так статься, что на Зов новой ночи откликнется тот, кто будет сильнее телом, кто станет любить лорда крепче. Чужой. Не он.       Юнхо ударил во всей силы.       Хрясь!       Запястье отозвалось жжением. Боль была острой, пронзительно ясной и оттого желанной. Она за шкирку выхватывала Юнхо из омута, что тянул его невесть куда. Он подумал, что, быть может, именно так и следует искупать дерзость: работой, болью, проступившим на спине потом.       Он толок отнюдь не кости. Он толок мысли о яме и смерти от рук лорда. Он толок страх — страх, что лорд не понесёт от него. Страх, что совет вмешается в их дела. Страх, что он окажется недостоин той благости, в которой его купают тепляки. Толок свой стыд за жадность к теплу. Толок надежду, такую хрупкую, что она пугала сильнее отчаяния.       Хрясь.       Белёсая пыль поднялась сухим облаком и осела на ресницах, попала в рот, горько хрустнув на зубах. Юнхо не сплюнул. Пусть будет так.        Коль ему суждено стать частью поместья — то пущай не только в ложе лорда. Он хотел бы, чтоб его руки стали значить не меньше его худощавых чресл. Хотел, чтобы, когда лорд станет греться в мехах в ночи, в них была частица от Юнхо. Крошечная, но его.       Хрясь.       Думы путались, увещевая в дурном, клацали острыми зубами, но он продолжал. Ибо коли он остановится, он снова станет тем, кем был в яме: жалким, содрогающимся, алчущим чужой воли. Порошок рос в ступе, день подходил к концу, а ответа, как и успокоения, всё не следовало. Кости поддавались. А вот мысли — нет.       Хрясь. Толокно рассыпалось, покрыв долговязые пальцы ярого своим пеплом. Пест глухо стукнул о кромку ступы.       Сухёк поднялся, расправил плечи и с усталым удовольствием потёр ладони. Сан уже заворачивал гребни да скобеля в лоскут толстой кожи.       — Ну, будет, — сказал он негромко, отставляя ступу в сторону. — Ты потрудился на славу, призванный.        Юнхо едва опомнился.       — Спасибо… спасибо, Сухёк. Для меня радость пригодиться.       — Мы пойдём. А ты жирник не забудь потушить да не шуми. И ночь нынче ухо имеет.       — Я буду осторожен, — пообещал Юнхо.       Сан снял с крюка клокастую, но толстую шкуру и протянул её призванному.       — Подстели. По низу сквозняки бродят.        Юнхо принял её с благодарным кивком.       — Видать, лорд нынче задержится, — сказал Сухёк, дав Сану снять свой передник. — А коли так, то и Уён, поди, нескоро до опочивальни доберётся.       Пальцы Сана застыли на узле.       — Ну… — Сухёк взглянул на ученика через плечо. — Полноте. И одному спится крепко. Шкуры, гляди, тоже поодиночке сохнут, а тепло держат не хуже.       — Знаю, — ответил тот, собрав губы.       Сухёк положил ладонь ученику на плечо и подтолкнул к выходу.       — Пойдём. Не станем докучать теплячьими заботами призванному. У него и своих полно.       Сан шагнул в шкуры, застилавшие проход, но обернулся и бросил несмелый взгляд на Юнхо:       — Да уберегут тебя боги, — произнёс он вполголоса.       Меха сомкнулись, шаги растаяли. Юнхо потушил жирник, как и было велено, а после укрылся шкурой, что пахла солью и печной копотью. Всякий в городе знавал, что призывающего солнце хлад не возьмёт, но ему всё равно было тревожно за лорда, покинувшего поместье. А ежели шепчущие замыслили учинить смуту? А ежели упряжку лорда прогрыз мороз? Что-то смутное да дурное разливалось скверной прямо перед ним, но глаза Юнхо вдруг стали незрячими, чтобы вглядеться. Поначалу он ворочался с боку на бок под не унимающуюся боль в деснице да всё ждал, когда появится Уён, чтоб позвать его. Но прислужник не приходил, и Юнхо не слышал ни шага за шкурами, словно поместье боле и не жило вовсе.       Он скинул свой покров и стал на колени. Не ведая, к кому обратить мольбу, он призадумался. Хоть от семени праотца и произродилось всё живое, он благоволил охотникам и ратоборцам, нежели тем, кто мечтал о чаде. А праматерь покровительствовала теплякам, и Юнхо был твёрдо уверен, что подспорье богов необходимо ему, а не лорду. Он прекрасен, горяч и сыт, вызрел в заботе и любви. Юнхо же плюгав и голоден, да и дух его, кажется, влиял только на лорда. В присутствии других тепляков он ощущал себя таким же тепляком — смиренным, лишённым желания или злобы. Аль тому виной господский дух, разнесённый теплом очага?..       Шуйца Юнхо ни с того ни с сего взвыла от боли. Он не поверил своим чувствам и осторожно лизнул порез, что успел зажить. Соль крови ударила по языку, и ярый вздрогнул. Не иначе как рассветный сын подал знак, что с лордом стряслась беда. Его стопы с начала времён блуждают меж людских судеб, а взору его открыты перипетии, немыслимые никому иному.       Не в силах помочь никак иначе, он стал тараторить молитвы, что слышал сотни раз, но впервые не делил их боле ни с кем. Простые в пару стихов и длинные, что по обыкновению произносились нараспев. Лепетал имена всех богов и полубожков, что мог упомнить, умолял избавить лорда от беды, какой бы она ни была, обещался служить Праматери исправно, ежели он вернётся в поместье в целости. Иступлённая молитва споро сморила тело, пусть и сытое, но непривычное к тяжкому труду, и Юнхо сам не заметил, как завалился на бок. Лёгкий сквозняк пощекотал развешанные повсюду шкуры и ласково коснулся щеки, что ещё не высохла от слёз.