По завету Зова

      Упряжь шла ровно, и дыхание оленей воспаряло в небо густыми облаками, покамест луна благосклонно освещала путь лорда к дому. Заправлял санями каюр Кёнсу, тепляк немногословный, говоривший ладнее со зверями, нежели с людьми, из рода оленеводов. Он умело держал поводья и не оборачивался без нужды да бесед пустых не заводил. Снег под полозьями лежал без настов, и сани двигались неслышно, лишь мягко покачивались, словно убаюкивая. Оттого в памяти Минги вновь возник терем шепчущих, что он не так давно покинул. Смутное, неясное ощущение, будто кто-то долго стоял позади спины.       Тепляки в плетёных покровах из тысяч петель, с мягкими ладонями и негромкими голосами. Ни посохов, ни иных знаков власти — только речь, что чуть громче дыхания. Они не приказывали своим ярым. Не убеждали. Они просили. Не лебезя, не моля о милости, а лишь выказывая нужду. Трудами терема тихого племени град не ведал недостатка в мясе и пушнине — всякую охоту тепляки заклинали покорённых ими ярых вернуться с добычей, и воля сия неукоснительно исполнялась.       Минги невольно сжал окостеневшие пальцы в рукавицах. Он не страшился шепчущих — по своему нраву они были людьми не вздорными и не жадными до господства али чего другого. Их дар поистине завораживал, ведь он был немыслим подле очага. Лорд завидовал сей безраздельной власти, хоть и подчиняла она всего одного ярого. Окромя того, не было в ней тепла, что единило души да кололо сердце разлукой. Коль скоро ярый погибал, шепчущий заводил песнь сызнова и не стенал от мук потери.        Однако зрить, как ярый, упрямый и пылкий, аки дикий огонь, привыкший токмо брать и ерепениться, склоняет голову от преданности да дозволяет шёпоту тепляка утихомирить глас своего разума… В том было нечто истинно верное. Словно ярым самими богами было суждено вверять свой нрав в бразды.       Белошеие олени шумно выдохнули, будто в единомыслии, и Минги усмехнулся краешком губ, что покрыла крошка наледи. Сани чуть накренились на повороте. Лорд глянул на упряжь, и ему подумалось, что сила, способная заставить идти на смерть без страха, всегда будет манить. И всегда будет нуждаться в узде.       Говаривали всякое о том, что деется в теремах тихого племени — городской люд не шибко верил в смиренный нрав шепчущих, как и в то, что обходятся они без ворожбы. Однако лорду была ведома истина. Великий шепчущий, ноне главенствующий, был известен Минги по имени, данному ему при рождении. Сонхва — тепляк поместья, что покинул его, как только дар шепчущего пробудился в нём. Из сорванца, с которым они с Уёном безобразничали у очага, он вырос в статного мужа, на ресницах которого ютилась печаль пустоцветия, и чьей воле покорился свирепейший ловчий.       Нынче за трапезой Сонхва расспрашивал его о Зове с чистосердечным любопытством, а Минги представлял, как бы перья выглядывали из его прибранных чёрных кос. С мудростью, вызревшей не по годам, великий шепчущий рассуждал о том, что право выбрать спутника — и проклятие, и чудо. Со своим ярым он сплёлся духом, едва завидев, и та божественная неразлучность бередила Минги горечью. Медведь, что покрывал его плечи в поместье, был забит под песнь Сонхва. И тот ни мгновения не провёл, опасаясь, что руки, умерщвляющие громадных зверей, обратят своё свирепство на него.        От подначиваний Уёна лорд как-то выспросил, милуются ли шепчущие со своими ярыми. Сонхва ответил, что дар отнимает у них зов плоти, и ему даже вообразить тяжко, каково приходится тепляку в горячку. Но своим ярым он дорожил. Говорил о нём сплошь трепетно, а, изрядно хлебнув закисших ягод, шептал Минги на ухо, что самый лютый зверолов града любит похвалу пуще, чем набивать брюхо. И ревностен до каждого взгляда, что достаётся не ему. Минги хохотал в ответ, краснощёкий да громогласный, и тут же делался бельмом посреди тихого терема. Но Сонхва отшучивался так, что все сдержанно улыбались и вновь принимались за трапезу.        Их племя не имело почтения к летам и наследию. Они ценили лишь мощь дара, как незыблемое волеизъявление богов. И Сонхва, выращенный у очага тепляк, сытость которого была заботой всей стаи, вестимо вырос сильным и телом, и своей песней, что и наделило его властью великого шепчущего. Пущай доля та была спокойной, лишённой опасений и теней сомнений, он как никто иной разумел, каково живётся юному лорду. Сонхва был правителем мягким, не скорым на суждения и ни к чему не принуждавшим, таким же он был и собеседником. Пока град роптал, что лорд усердно добивался мира с шепчущими, Минги наведывался в их терема, и облегчал ум подле своего давнего друга.       Порой ему думалось, что и Уён уродился прехорошим шепчущим, но боги распорядились с ним сурово, наслав хворь, что приковала его к очагу крепче прочих и загубила его дар. Стоило хладу вне дома коснуться груди Уёна, как дыхание его ломалось, а кожа серела, будто тело забывало, как ему держаться за жизнь. И иногда это радовало Минги: значит, он никогда не сбежит от него к тихому племени, утомившись от забот прислужника.        Мысль эта приходила всякий раз, когда Минги видел, как легко всякий прислушивается к Уёну, не докучая расспросами опосля. Как он умел успокаивать жар, не задевая гордости. Как одним взглядом мог прекратить то, что не каждый сумеет усмирить словами.       В тереме шепчущих дым всегда стоял густо, но не ел глаза, а расстилался пред ними туманным полотном. Курильницы чадили низко, и дым полз по полу, огибая ноги, как полноводная река. Было в это густом дурмане что-то сладкое, едва горчащее, чудный запах, что Минги не встречал нигде, окромя их теремов, но не выведывал таких сокровенных тайн из праздного любопытства. Купцы говаривали, что тихое племя часто меняет меха на благоухающую желчь из исполинских рыбин. Быть может, то была она.        — Друг мой, — сказал ему Сонхва, когда настала пора прощаться, и это прозвучало почтеннее любого иного звания. — Сей дар — от шепчущих твоему роду. Бурелом. Зубы нашего племени и тех, кто нам предан, отданные в детстве. Пока они целы, хвори, порчи и яды, что метят в тебя, будут бить по ним, а ты останешься невредим. Каждый потухший зуб станет свидетельством того, что наш род на страже покоя избранного богами. Дабы тьма никогда не коснулась наших теремов.       Великий шепчущий затянул тугой узел на шее лорда и вновь повернулся к нему. Второй свёрток он не стал раскрывать, лишь вложил в руки Минги. Тот был тяжёл и горяч, как живое сердце.       — А это — от меня. Не для твоих глаз, — его голос зазвучал глухо, будто из-под толщи льда. — Для того, кто своим рождением возвестит, что род призывающего солнце процветает. Спрячь. Не вглядывайся. Оно пробудится от первого крика жизни, рождённой от Зова, и явит то, что нужно будет узреть.       — Благодарю… благодарю тебя, мой дражайший друг, — прошептал тогда Минги, сжимая ладонь крепче.       — Пусть боги будут милостивы ко всем нам и не оставят в темени. И пусть корни твои в покое ветвятся под снегом, — облачив в мягкое объятье, молвил Сонхва. От лорда всё так же пахло очагом, у которого он вырос. Детством, что великий шепчущий уже почти позабыл и вовек никому не подарит. Его ярый, приземистый, с лицом хитрым да вострым, как у песца, не отрывал от него глаз и, кажется, перенял его мимолётную кручину.       Лорд подтянул меха, вглядываясь в темноту впереди, где уже должен был показаться огонь дозора.       — Скоро будем, ваша светлость, — сказал Кёнсу, не оборачиваясь, и слова его осели обледеневшими каплями на меху.       Минги кивнул, хоть возница и не мог того видеть. Вдруг ему подумалось, что Уён, должно быть, ждёт его у порога, а час нынче поздний. После любопытство обратило его думы к Юнхо. Они простились сладко, невзирая на срам, на который им пришлось пойти. И Минги мнилось, что теперь духи их сплелись особливо крепко, познав копоть долга, разделённого на двоих.       Сторожевые псы начали заливисто лаять, заслышав сани, что мчались к поместью. Любимец Минги, ещё упитанный да косматый щенок с волчьей мордой, взвыл, учуяв дух лорда даже через стужу. Надо бы на приспешне добыть кость ему, чтоб не тосковал и рос крепким.       У распахнутых ворот лорда дожидалось больше стражников, чем по обыкновению. И то не могло предвещать ничего благого. Минги приметил, как напряжен стал Кёнсу, почуяв переполох. Заслышав прибытие лорда, во двор вышли духовники, облачённые в одёжи для обрядов. Тёмные, скорбные. Не иначе как смерть пришла в поместье.       — Ваша светлость, — с глубоким поклоном заговорил один из стражников, худой здравием и оттого приставленный к яме, — один из призванных околел. Обнаружили на кормёжке.       Ощутив пристальный взгляд совета на себе, Минги кивнул со сдержанным пониманием и опёрся на протянутую ему руку, чтобы выбраться из саней.       — Мы не разглядели лица, господин, волхвы шустро за него взялись. А дух уже почил, — еле слышно шепнул тепляк, что помогал ему.       Ворота закрыли за упряжью, Кёнсу повёл оленей к хлевам. Лорд выдохнул, прежде чем шагнуть вслед за волхвами в святилище. Он дал себе крошечный миг в пару сердечных перестуков, чтоб отгородить долг от всего прочего, что сейчас не смело иметь власти над его душой. Ежели смерть случалась под его крышей, его непреложным обязательством было проводить погибшего к богам. На его плечи ложилось бремя исполнить обряд так, чтобы покойный не заплутал на своём пути в объятья Праматери, а та не терпела к себе попустительства. Но мысль всё равно тянулась. Упрямо, не прося дозволения. Юнхо.       Нет.       Он и так позволил себе слишком много, выделяя призванного сверх всякой меры. И ежели боги наказали его за сие кощунство, то так тому и быть. Но кто бы ни скрывался под саваном, он должен проводить его к богам с достоинством. Не осквернять его честь тоской по прелюбодейству вне заветов. И уж точно не стенать по своей доле. Сейчас все его мысли будут обращены к Праматери и ни к кому боле.        Святилище матери всего сущего являло собой неглубокую пещеру, что сама земля извергла из своих недр. Досюда не доходило тепло очага, но хлад не осмеливался подступать ко владениям богов. На её низких сводах каплями застыли сияющие каменья — слезы и жилы земли. Они освещали залу тёплым цветом пламени и солнца не хуже жирников. Внутри всегда царила недюжинная сырость, пахло солью и выстоявшейся ворванью.       Тело уже было здесь. Его омыли и уложили в простую шкуру мехом вовнутрь, в последней попытке согреть того, кого тепло уже покинуло. Покойника не связывали, ибо Праматерь не держит силой. Руки смиренно сложены на груди, очи, скрытые за мехом, сомкнуты. По ним не жгут жирников, не созывают пиров. Мертвец пожелал бы почтения, а не пустого расточительства, что могло повлечь за собой гибель.       Минги остановился на пороге и стряхнул снег с плеч. Холод святилища ударил в лицо, не такой, как мороз ночи, а суровый хлад вечности, тот, что не отступает даже с восходом солнца. Волхвы обступили лорда и, не касаясь божьего помазанника ни словами, ни телом, протянули плитняк, где лежал куль с рыхлой вываренной солью, ковш с водой, что не замерзала лишь по воле Праматери, и тлеющий уголь святого очага, что не мог опалить кожи богоизбранного.       Приняв поданное, лорд ступил к алтарю. Сердце его стучало резко, наливая кровь едкой зыбью нежелания встречи с тем, что ему предстоит. Ночь часто забирала своё. Но она ещё ни разу не забирала то, что принадлежало ему и ему только.       — Под моим кровом ты умер, — молвил лорд твёрдо, и своды святилища размножили его слова. — Значит, путь твой проложит мой глас.       Он встал над головой покойного и положил руки на его охладевшие плечи. Гнал мысли прочь, чтоб гадать, не слишком ли они узки. Имя не было важно. И всё же, произнося эти слова, Минги ясно видел перед собой не безымянного. Путаные кудри влас. Кроткий взгляд. Осторожные руки с тонкими пальцами.       — Ты явился на мой Зов, — продолжил он, заставив себя отринуть образа перед глазами. — Значит, свет твой я возьму на себя.       Слова ровно ложились одно за другим, будучи произнесёнными до того не раз, и Минги чувствовал, как горечь собирается под языком. Первым делом он взял соль, подобную горсти снега. Проходя вдоль стана покойного, он рассыпа́л её непрерывной чертой от головы к ногам. Метил тело, чтобы всякий знал, кто перед ним, ежели тот заплутает на пути к Праматери.       — Соль, чтобы путь твой был ясен. Чтобы не блуждал среди живых.       Из ковша он выплеснул воду у изножья, и сырая земля пещеры поглотила её тотчас.        — Вода, чтобы память о тебе навеки осталась у земли.       Лорд взял уголь, дитё святого очага, что ещё чахло тлело, и положил его на грудь мёртвого.       — Огонь, чтобы ты не позабыл, что знал тепло.        Он склонился и выдохнул над полотном:       — Ступай в объятия Праматери. Здесь тебя боле не держат.       И только тогда, когда дух был выпровожен, он снял покров. Оглядел лицо. Юное, снеденное бледностью смерти. Грубее, острее. С облезлой кожей и пересечённой старым шрамом губой.        Лорд не отпрянул, через силу удержав себя на месте. Он замер, как замирают охотники, когда зверь скрылся из виду. Так он простоял ещё мгновение, глядя на укрытое тело, на крупицы соли, что подхватили сияние святилища. Юнхо был жив. Хлад явился в яму, но боги его уберегли.        Жив.       Ноги несли Минги в поместье, но его долг — отстоять службу. И сделать это достойно, не посрамив себя собственной мелочностью перед богами. Покорно сложив руки, он шептал молитвы вслед за хором волхвов, не позволяя себе запнуться. С той же выдержкой, что он видел в своём отце, когда тот возносил мольбу стаи в небеса, будучи уже глубоко хворым. Здесь же Минги провожал в его в объятия Праматери, будучи всего на пару голов выше алтаря.       Лорд едва помнил почившего призванного: он проснулся одним из первых и не был воспитан говорить высоко. Всё пытался лебезить, да глаза его бегали из стороны в сторону, не выдерживая прямого взгляда из-под насупленных бровей. Тогда Минги оглядел его лик и стан, чтобы прикинуть, насколько тот гож для утехи, а теперь он наблюдал за тем, как его готовят к тому, чтобы унести в зубастые горные кряжи. Там, где хлад жесток и непримирим, а боги глядят ближе. Да будет Праматерь добра к нему.       Распрощавшись с волхвами, он ступил обратно в привычный ночной мороз, что не студил поджилки богобоязнью, и призадумался о том, как истолковать сие знамение. Вестимо, он не спросит того у волхвов, ибо те не преминут укорить его в своенравии и мальчишестве, о коих юного лорда гневно известили боги. Минги велит истолковать случившееся другому. Но прежде крепко прижмёт к себе и втянет что есть мочи его упрямый дух.       Уён ждал лорда в сенях, укутанный с головы до пят, и лишь встревоженные глаза, один ширше другого, выглядывали из мехов. Когда Минги вошёл, они переговорили одними лишь взглядами, и после прислужник подался вперёд освободить лорда от шуб. Ветер подвывал, стремясь проникнуть в сени, и то был единственный шум, что касался ушей.       Верный слуга снял с лорда малицу, промёрзшую насквозь и обретшую твёрдость, подобную броне. Позже он отнесёт её к очагу. Под ней — поддёвка из заячьих шкур, что пропахла сладкими курильницами шепчущих. Затем дублёная оленья кожа, пропитанная ворванью и отяжелевшая от дорожной влаги. Её костяные пряжки впивались в пальцы Уёна, будто желая отнять их тепло, но тот ловко справлялся с ними.       И только тогда показался лорд в своём естестве — бледный, с дрожью в ключицах и зардевшими щеками. Уён по-свойски пощупал кафтан лорда, и тот к их общей радости оказался сух. Они покинули передние сени, что не были натоплены. В тёплой горнице хлад отступал неохотно, всё цепляясь за кости. Уён поглаживал окоченевшие руки лорда, возвращая крови силу нести тепло по телу.       Минги протянул длань, и в неё прислужник вложил тряпицу, в которую лорд шумно выпростал нос.       — Что там Сонхва? Здравствует? — потирая предплечья, спросил Уён. — Ох, я хотел сказать… великий шепчущий.       — Как и прежде. Смиренен и могуч. Ярый его жив. К слову, он передал дары. Диковинные. Для меня и… моего дитя.       Минги чуть отвёл шиворот.       — Это зубья? — Уён вгляделся в ожерелье. — Человечьи?       — Человечьи. И ярьи, и теплячьи. Заговорены оберегом.       — Надеюсь, он явится на обряд здравствования дитя, — с тёплой улыбкой проговорил он.       — И я надеюсь… — Минги вздохнул и, не назвав имени, глянул на своего млечного брата.       — Я увёл его, — сняв хомут, прошептал Уён на ухо, — к скорнякам. Смерды затевали недоброе. Разузнал, покамест он в вашем духу отсыпался.       — Неужто бунт? — лорд грозно свёл брови.       — Как поглядеть. Но на вашего избранника зубья они заточили. А опосля что хотели сотворить… то пустое, мой лорд. Не бывать тому.       — Им воздалось за злобные думы, — глухо ответил Минги, и лицо его сделалось понурым. Не окажешь милости, пожнёшь злобу. Даже если только твоя милость держит их на этом свете.       — Сторицей, — согласно кивнул Уён, стягивая с лорда высокие кисы.       — Но и ты пошёл против завета…       — И берусь за это ответить перед богами, — поднявшись, ответил тот.       — Уён… — Минги прижался челом к тёплому лбу.       Выя его горела, когда пальцы лорда крепко устроились меж чёрных влас. Прикрыв очи, Минги усмирял своё дыхание о дыхание того, кто был готов разгневать богов ради него. Не было нужды в словах благодарности. Уён берёг его так, как лорд берёг святой очаг.       — Я схожу за ним, — отстраняясь, молвил прислужник, — токмо согрейтесь поначалу. А то знаю я: броситесь ластиться да о всяком здравии позабудете.       В благоговейной тишине они последовали в покои лорда мимо крепко спавшего поместья. В пузырях окон проглядывалась луна, ронявшая резкие тени на лица, стянутые усталостью. Сердце Минги зыбко ёкнуло, когда они миновали ход, что вёл в скорняжную, а под кончиками пальцев начало скрести тоской заместо морозной ломоты. На полпути Уён покинул своего лорда, дабы набрать воды у очага.       Пока в костяной плошке настаивался отвар, сколь горький, столь и необходимый, Уён позволил себе глянуть на лежанку у одного из ходов в залу. Сан спал на самом её краю, отвернувшись от очага. Колени его были подтянуты к груди, щека покоилась на сложенных вместе ладонях, а рядом оставалось пустое место, нарочно оставленное таковым. Там обычно спал Уён.       Неслышной поступью он подошёл к невинно спящему тепляку и склонился над ним, чтобы бережливо, боясь спугнуть сон, укрыть его крепчавшие день ото дня плечи шкурой. Притомлённая улыбка легла на губы, что никогда не кусал мороз ночи.       Пока лорд сёрбал отвар с горькими корневищами да кислыми ягодами, Уён тряпицей прогонял остатки снега с его кос. Горло Минги жгло нестерпимо, но не оттого, что вода была горяча, а оттого, что слёзы душили юного лорда. Оба понимали, что Минги похоронил своего призванного прежде, чем узнал, что то был другой несчастливец. Оба знали, что при волхвах Уён никак не мог передать благую весточку. Некоторые печали должны жечь припарками, чтобы принести за собой здравие.       Они ждали, пока холод, принесённый Минги, уляжется и покорится теплу очага, став воспоминанием о дальней дороге. Уён переодел лорда в домашнюю одёжу и пусто возился с его косами, всё поглядывая на губы, что не отпускала синева. Уверившись, что пальцы на ногах Минги не отдают боле льдом, он наконец отправился в скорняжную, где остывала печь и мерно вздымалась грудь того, по ком его лорд сейчас глотает слёзы.