По завету Зова

      Приведённый впопыхах, Юнхо поблёкнул, схватив носом сизый дух лорда, смешанный с едким дымом. Пока они спешили в покои, Уён разъяснил ему, что стряслось, и в животе призванного закрутился неведомый доселе страх прозрения: так вот о чём его хотел предупредить рассветный сын. Юнхо глянул на свою шуйцу в свете жирника — затянутый порез мирно розовел на ладони, словно и не кровоточил намедни.       — Лорд?.. — еле выговорил призванный, узрев его поникший лик.       Тот не сподобил ответом. Лишь поднялся на ноги и пристально глядел на него, словно всё не мог увериться, что то не наваждение, не шутка ночи и не бредни околевшего.       — Подойди ближе, — сказал он.       Юнхо послушался, а Уён проворно покинул господскую опочивальню, чуя, что слова грядущие не для его ушей. Никто иной сейчас лорду не нужен.       Минги бросился в объятия призванного, не успев о том и помыслить, и Юнхо с готовностью их раскрыл. От него боле не тянуло морозом, и теперича лорд был холоднее его кожей. Он позволил слезам хлёстко хлынуть:       — Я был у шепчущих... мы дружны с малолетства с великим… славно потрапезничали, дорога была тихой. А едва переступил порог дозора, весть пришла, что один из вас околел. И я… я…        — Тише, мой лорд, — прошептал Юнхо в склонённую макушку.        — Не может это так длиться. Не позволю.        — Воля ваша. Но прошу вас, утихомирьте стенания. Учуют ведь, что слабину даёте. И по ком.       Минги поднял на него очи, что крыли в себе пучину печалей:       — Я было подумал, что боги наказали меня. Что своенравно то — желать обряда, а не смиренно исполнять долг. Я бы… я бы не смог. Указать перстом на другого… пустить… в эту же ночь. Меня охватила такая дурнота, словно по темени ударили.       — Полно вам, — ладонь Юнхо прильнула к плечу лорда, что то и дело вскакивало. — Боги не гневливы, ежели помыслы ваши чисты. За что им наказывать вас? Всякий тепляк грезит вырастить чадо в тепле и согласии. Не грешно желать себе сей доли.       — Но меня терзает бремя долга.       — Как и всякого, кто ступает по снегу, мой лорд.       — Не отпущу тебя боле, — Минги уцепился в его кафтан, что пах теперь печной сажей. — Хочу, чтобы дитё было таким же мудрым, как ты. Чтобы ты его наставлял да выучил всему.       Юнхо улыбнулся от острого всполоха нежности, а руки его скользнули по стану лорда.        — Не сочтите за грубость, но сии переполохи… могут вогнать в ранний жар.       — Не беда… теперь это не беда, — Минги позволил притянуть себя ближе.        — Быть может, не стоит мне этого говорить, — голос Юнхо сделался тягучим, а его пальца коснулась капля талой воды с косицы, — но ваши волнения… мне тягостно знать, что вы тревожились, однако лестно, что тревожились вы за меня.       — Что за бессмыслица... всяк ведает, что ты мне люб.       — Однако ж, я впервинку об этом услыхал из ваших уст.        — Я… — Минги отпрянул от груди ярого, взглянув на него виновато.        — Лорду нет нужды оправдывать себя, — ладонь Юнхо накрыла щеку лорда, а тот тут же накрыл её своей.        — Ты люб мне, Юнхо. Я желаю твоего тела, с жаждой припадаю к твоему духу и мечтаю понести от тебя. Боги послали мне призванного, мягкого сердцем и твёрдого словом. Ты прогоняешь мой страх и сластишь мою плоть. Я хочу, чтобы ты увидел солнце снова. Я призову его для тебя.        — Мой лорд…       Юнхо бережно стёр длинные тропки слез, а затем чуть придержал его подбородок и поцеловал. И Минги ответил ему, рьяно впившись в губы.        — Утешь меня, Юнхо, — пробормотал лорд меж алчных лобызаний.       — Утешить ваше тело… — вкрадчиво начал тот. — Али душу? Неужто вам охота елозить по мехам после дальней дороги… — с пылом выдохнул на ухо Юнхо.       Слова пропали, когда Минги лёг на меха в немом призыве, а Юнхо следом накрыл его собой. Всё, что осталось — шёпот меха, стук крови в висках и неисчерпаемая жажда. Юнхо больше не тянуло так нестерпимо к вые, будто он знатно попривык к духу лорда. Теперь его тянули к себе изгибы живости, что скрывались за одеждами. Хотелось дотронуться, прильнуть, погладить поначалу мягко, а после сжать от исступления. И сейчас ему всё это дозволяли, что баламутило его рассудок. И тогда Юнхо посетила мысль сколь срамная, столь и упёртая.       Пальцы призванного, не уверенного в том, что он замыслил сотворить, распоясали лорда. Он не стал обнажать его сверх меры, чтоб не студить попусту, лишь освободил то, что чаял омыть лаской, и сполз ниже по мягким мехам. Минги смотрел на него с распахнутыми губами и тенью непонимания во взгляде, но, когда Юнхо собрал слюну во рту, в глазах лорда вспыхнула искра.       Первое прикосновение губами заставило Минги вздрогнуть. После Юнхо стал водить и ртом, и рукой. То было… иначе. Не дитя ради, в упоение лишь ему. И в этом была такая недозволительная переполненность чувством, что Минги вцепился пальцами в шкуры да стиснул зубы, крепко зажмурившись в довесок.        — Мой лорд, — Юнхо отвлёкся на снежинку поцелуя в согнутое колено, — почто вы сжались, будто пытку над вами учинили? Вам дурно?       — Я тепляк… мой уд не для радости… — закрыв лицо руками, пробормотал Минги.       Власа, подступавшие к его пупу, сияли в свете жирника, как узоры инея. Юнхо коснулся их устами, и живот лорда тотчас втянулся от нежданности.       — Вздорите.       Он глядел на его налитое кровью теплячье достоинство — ровно такое же, с каким уродился он сам, и не знал, как избавить лорда от стыда. То, с чем его растили всю жизнь, не рассеется вмиг даже от самого чуткого слова. И всё же, ему надобно попытаться.       — Отриньте мысли, мой милый лорд.       Забрав немного истомного сока, что уже собрался у чресл, он обмазал ими ятра, и оттого Минги проглотил вопль, что выгнул его грудь ободом.        — Прошу тебя… сделай так ещё, — пробормотал он, чуть качнувшись навстречу.       Найдя дело для каждой из своих рук, Юнхо повиновался. Он служил ему ртом со сосредоточением, вторя его стонам, как когда-то вторил его молитве у очага. Он расточал благость не в угоду праматери, не в угоду заветам, а для тепляка, что вожделел его. И когда лорд с тихим рычанием запрокинул голову, на мгновение ослеплённый, его не увлекли за собой мысли о чадородии, он позабыл об усталости с дороги, о тяжкой службе в святилище. Его поглотило ошеломляющее уверение в собственной живости и желанности, доселе с ним случавшееся. Глаза, исполненные благодарного неверия, уставились на уста, что сияли влагой.       Юнхо отстранился мигом, чтобы поскорее омыть лорда и покрыть одёжей нежную кожу. В груди Минги стало невыразимо пусто и спокойно, как бывает после долгого плача до утраченного гласа. Когда призванный протирал чресла лорда насухо, тот уже сопел, отвернув голову на бок и распластав руки поперёк всей лежанки. Юнхо улыбнулся и надел на него сонные рукавицы, насилу вытащил меха из-под спины, чтобы укрыть ими, а после поднялся на ноги, чтоб дать и пламени уснуть.       Вот бы ещё денёк-другой провести в этой тиши да не томить в груди ничего, опричь радости. На плечах его лорда зиждется ноша, тяжести которой Юнхо не вынес бы и мгновения: проводы к богам, великий шепчущий, священный очаг, стая, Зов… Всякий жаждал его духа, его указа, его крови. Тогда Юнхо поклялся, себе и лорду, что никогда не станет ни о чём его просить.              Дух в опочивальне стоял престранный, но Уён не повёл и бровью. Из-под шкур виднелись два лица, дышавшие кожей друг друга, и от того на сердце прислужника сделалось отрадно. Пущай и хрупко это всё, как неприкрытый пламень на ветру, да всё равно подлинно, как редко бывает.        Уён поднял рукавицу, упавшую на настил, а после коснулся господского плеча:       — Ваша светлость… — прошептал он с привычной лаской.       — Чего явился спозаранку?.. — недовольно пробормотал лорд и, не разомкнув очей, перевернулся на другой бок, чтоб не видеть лика Уёна.        — Так ведь смерти дух прогнать надобно. Уже натоплена баня, мой лорд.        — О боги… — проскрипел лорд, с неохотой растирая веки.       Уловить ту перемену было совсем нетрудно, и Уён споро приложил к щеке Минги руку. Кожа под его пальцами наливалась жаром.       — Как скоро? — тут же поднял взгляд лорд, а за его плечом сверкнула ещё одна пара глаз.       — Недолго осталось. Сусала горят, нрав дурнеет. Мужайся, призванный.       Юнхо спросонья едва разумел, о чём с ним толкуют.        Лорд испустил тяжкий вздох.        — Подымайся, Юнхо, да повремени с мольбой. Надобно дух смерти с кожи согнать.       — Обряд какой? — сладко разведя руки в стороны, спросил тот.       — Когда жизнь кого-то из поместья обрывается, мы топим баню да паримся, пока семь потов не сойдут. Чище тело — чище душа, — ловко одевая лорда, растолковал Уён.        У Юнхо иной одежи не водилось, и оттого он сидел на краю лежанки, наблюдая за сноровистой службой Уёна.       — Но… совет… ежели вы меня туда пущаете, что станется?        — В лорде зреет горячка. Нельзя ему делить ложе с тем, кто смерть на плечах несёт, да принимать его семя.        Юнхо с тревогой взглянул на Минги. Отчего ж так скоро? Едва им стоило вкусить ласки, что не озиралась на заветы... Из огня да в полымя.       Уён шагнул прочь из покоев, лорд двинулся за ним, а затем последовал и Юнхо. Они споро устремились прочь от очага. Ходы становились уже, огонёк жирника в руках Уёна всё сильнее трепетал от того, что хлад близится.       — Мой лорд, не желаете ли после трапезы вернуться в опочивальню? Я начну устраивать всё к горячке, чтоб меньше вас тревожили.        Минги ненавидел горячные дни самой лютой яростью, на которую был способен. Она делала его грузным и скулящим, не человеком, а кулём мяса, истекающим истомой и не способным связать и пары слов. В беспамятстве он делился духом поутру, и щёки всякого, кто вдохнёт, багрянели. А после извивался на мехах под теплячьими ладонями, не зная сна и покоя. И вот эта немощь снова подступает. Но в этот раз всё будет иначе. Его первая горячка, которую утешит ярый. И быть может… подарит ему дитя. А значится, одна немощь сменится другой.       — Не любо мне от дел отлучаться. Но твоя правда. Темень к земле тянет нестерпимо.       — Я позабочусь, мой лорд.       — Наречь его надобно, — кивнул Минги в сторону Юнхо.       — Я тоже размышлял об этом, да токмо мнится мне, что сразу после смерти в яме не будет вам под стать так поступать. Решат, будто вы испужались, — он стал говорить тише. — Нареките в горячку. У него язык вёрткий. Обдумаете, как верно слова избрать, чтоб смуты не поднять. Будто вас боги вели к тому.       — Святотатствовать просишь? — в ужасе прошептал Юнхо.       Уён резко остановился.        — С тобой сын рассвета говорил третьего дня. Лорду боги благоволят возвращать солнце всякую ночь, в нём течет кровь Праматери и Праотца. А махать палкой с бусами и я сумею, коль выучат, как говорить позаковыристей.       — Умерь свой пыл, Уён, — усовестив прислужника, Минги закрыл своим станом Юнхо. — Его растили духовники.       — И он от них отрёкся по первой прихоти. А ради вас страшится, — глас его стал шипеть, а глаза злобно сузились.       Лорд взглянул на призванного с тревогой. Уён по-звериному чуял, куда бить, и чтоб сказаться правым, и чтоб окунуть в обиду. Юнхо замешкался, не зная, что на то ответить.       — Я верую, что боги добры. И не стану спорить, что стращать божьей волей дурно. Но… лорд не должен лгать. Не ради меня. Меня ведь может и не стать к исходу ночи, а спуд на душе останется до конца дней. Боги прознают. Нельзя так.       — У нас… есть покамест время поразмыслить об этом, — заключил лорд, нахмурившись, и первым шагнул дальше.        Беседа не продолжилась, и следовали они в тишине. Думы у каждого были свои, равные в тяжести скорой неизбежности. Лорда терзал страх грядущей немощи, призванного — мысли о том, как выгородить лорда перед богами, а Уён пытался удержать в голове все хлопоты, что требовали его внимания, кои множились на ходу. Всё более явным становился запах нагретого камня и соли, а воздух всё тягостнее втягивался носом.       Уён отдёрнул завесу предбанника, и жар тут же хлынул наружу, обволакивая лицо и толкаясь в ноздри. Руки слуги уже потянулись к медвежьей шкуре.       — Довольно, — сказал Минги, чуть отведя плечо, — твоя помощь не потребуется. Ступай и займи место, что не подле меня.       Уён понял его с полуслова. Он склонил голову, отступая, но прежде чем скинуть одёжи и уйти, бросил быстрый взгляд на Юнхо, словно немо заклиная его в чём-то.       Минги остался стоять в комнатушке среди сброшенных одёж, что пахли очагом и стаей. Запахом, что Юнхо перестал считать чужим.       — Изволишь подсобить? — спросил лорд, взглянув в глаза призванному.       Руки Юнхо дрогнули от бремени, которым он вдруг стал наделён заместо верного и рукастого прислужника. Он начал со шкуры. Снял её без спеха, освобождая плечи Минги от недюжинной тяжести. Медвежий мех дурной да жёсткий, но не сыскать чести больше, чем носить его. Юнхо сложил шкуру в стороне, как полагается, мехом внутрь. В него с новой силой вгрызлись страхи, что вязали тугие узлы в животе. Сперва он боялся, что лорд не позовёт его снова. Затем он стал бояться, что окажется ему не люб. Боги разуверили в этом. Но что же теперь? Теперь его доля — сызнова бояться и считать дни. Он может искупить свою жизнь лишь тем, что зачнёт новую. Над чем у него нет власти никакой, окромя надежды       — Думами ты не со мной, — прозорливо заметил лорд.       Пальцы Юнхо застыли на вороте его кафтана.       — Грусть меня снедает, что горячка пришла так скоро. Хотел бы я ещё пару тихих ночей. Я стану скучать по ним… — он проследовал дланью за изгибом господской шеи, едва касаясь.       — Я должен был звать тебя чаще… — чуть склонил голову лорд. — Зазря противился.       — Я должен был меньше дерзить, — возвратив печальную улыбку, покачал головой Юнхо и опустил руку.       — Коль твоя дерзость не впилась бы в меня, мы бы так ладно не сошлись, — возразил Минги и порывисто коснулся худощавого стана.       — Я скажу это единожды, мой лорд. И впредь буду отважным. Но мне боязно потерять вас. Верней сказать, боязно мне, что с вами станется после…       Лорд положил перст поперёк его уст:       — Коли горячка пришла до новой луны, то до конца ночи она может вернуться.       — Вы не продержите меня подле ещё три луны после пустой горячки. Вам не позволят…        — Я не отступлюсь от тебя так просто. Я — Призывающий солнце, а не служка волхвам, — его брови яростно сдвинулись.       — Мой милый лорд… не стою я того.        — Это не тебе решать, — отрезал Минги, заставив губы Юнхо тут же сомкнуться.        Лорд никогда не был с ним так грозен. Но в глазах призванного воспылало несогласие, жертвенное и рьяное. Он стоял и смотрел ему в глаза, а ноздри его вздымались.       — Дай мне обещание, призванный, — наконец молвил Минги, всё ещё строгим гласом лорда.        — В чём, ваша светлость?       Он положил руку на его плечо и сжал.       — Мы станем печалиться, когда жар отступит. Мы станем печалиться, когда будем ждать, распустится ли лунный цвет. А сейчас мы станем жить так, чтоб мне до конца дней было тепло от памяти о тебе. Ты мне обещаешь?       — Ваша светлость…       — Дай обещание своему лорду.       — Я обещаю вам, — он несмело поднял его руку и поцеловал грубый шрам.        — То-то же. А теперь освободи меня от одежд наконец.       Юнхо покорно стянул с него кафтан, и тотчас обнаружил частокол из зубов, лежавший на коже лорда словно вросший. Одни зубья были мелкие, ровные, другие — крупнее и острее. Они были стянуты на прочную жилу, и от них тянуло чем-то глухим и тяжёлым, как от вековечных обетов.       — Это… — молвил Юнхо и осёкся, не зная, вправе ли спрашивать.       Минги проследовал за его взглядом и коснулся ожерелья пальцами.       — Дар шепчущих, — сказал он негромко. — Оберег. Не стану снимать.       Юнхо не стал допытывать. Опустившись на колени без особой на то надобности, он потянул вниз портки и, не удержавшись, отметил поцелуем дородное бедро. А затем ещё несколькими. С грустью, что не успела выветриться. Минги сделал шаг из одежд, и не умалив своей стати ни на толику, стал перед Юнхо нагим. В тусклом свете жирника мало что было зримо, но и то была услада. Первородная, животрепещущая.       — Твой черёд.       Юнхо сглотнул. Пальцы его легли на собственный ворот, и на миг он замер от стыда быть увиденным вот так. Не только лордом, но и стаей. Дома парились тоже гурьбой, но ярые от тепляков всегда держались особняком. Боги наградили его длинными да тонкими костями, и хоть его долговязость не бросалась в глаза среди богословов, Юнхо всегда глядел с завистью на крепость чужих мышц, что бродили под кожей ото всякого движения. В тот день, когда он замыслил побег и его, изловив, лишили богословского довольствия, стало совсем худо: кости проступили на щеках, а живот впал. Он не мог объедать родных, и потому, ворожа за солёную рыбешку до поздних сумерек, он покинул отчий дом, едва Зов был подан.       Скинув оторопь, Юнхо начал торопливо раздеваться, чувствуя на себе тяжёлый, маслянистый взгляд лорда. Его наряд был проще, и избавился он от него скорее. Минги подошёл и положил ладонь ему на грудь, не лаской, а дозволением, и такая властность заставляла Юнхо млеть.       — Идём, — сказал он, сдвинув в сторону сырую шкуру.       Баня таилась в недрах земли, и свет ей давали лишь собранные в углу валуны, раскалённые докрасна. Они пышали сухим жаром, что подбирался исподволь и тяготил сладостным измором. Так телу ни за что позабыть, что оно живо.       Для лорда было уготовано место у самой дальней стены — там, где камни хранили жар дольше и крепче. Минги прошёл туда и сел на настил из оленьего войлока, расправив плечи и расставив ноги широко. Следом стыдливо примостился Юнхо, потупив очи, чтобы и взгляда не оборонить на нагих тепляков. Они уже расселись, не шибко тесно, но соприкасаясь подчас телами. Все хранили молчание и ждали, когда лорд возглаголет.       — Сегодня мы смываем след, что смерть оставила в поместье, — произнёс он негромко, и своды бани покорно ему вторили. — Пусть дух её сойдёт с наших тел с потом.       Кончик перста Минги нашёл ладонь Юнхо в темноте.       — Кто был слаб — выйдет сильнее. Кто продрог — согреется. В жаре, что есть суть всего живого, мы обретём твёрдость духа, чтоб отрекать хлад каждым своим вдохом.        Лорд замолчал, давая словам осесть, а Юнхо мнилось, словно все вокруг слышат, как колотится его сердце.        Тепляк, что сидел у самого хода, где дышалось свободнее всего, спросил спустя время:       — Ваша светлость, что за сказ желаете услышать?       — Поведай-ка нам… о сыне рассвета.        — Да будет так.       На камни с шипением обрушилась вода, а после сказитель завёл свою речь. Голос его тёк ровно, песне подобно. Вещал он громко, но вскоре отовсюду начали слышаться отголоски бесед, что тепляки заводили меж собой.       Тогда Минги наклонился к призванному, будто желая что-то сказать, но заместо того его пальцы скользнули по груди Юнхо, скользкой от проступившего пота. Касание красноречиво выдавало, что дышится тому нелегко.        — Медленнее воздух впускай да неглубоко, — произнёс лорд у уха призванного.       Персты Минги задержались на его боку, а после медленно двинулись ниже. Юнхо застыл, но не помышлял отстраняться. Здесь, в темноте и жаре, где все заняты собой и древними словами, слегка горячный лорд может чуть позабавиться.       — Внимай сказителю, — сказал Минги.       Юнхо кивнул, но слушать уже не мог.       Сказитель всё говорил о том, как рассветный сын сумел помочь Праматери встретить Праотца, но Юнхо чувствовал только длань на своей коже и то, как Минги нарочно держал её так близко, что вынуждал забыться, где они. Жар становился всё нестерпимее, и никто из них не желал, чтобы это заканчивалось.       Уён сидел поодаль от лорда, многим ниже. Голову его тяготили мысли о том, что ждало его после бани. Хлопоты грядущей горячки велики и утомительны. Угадывать, когда лорд в духе потчевать, водить к очагу, откладывать дела важные, а за пустячные браться самому. Раньше он омывал лорда и оставался спать подле, всегда готовый вскочить и вновь исполнять вздорные прихоти, но теперь эти порядки сменятся. И он не мог себе признаться, что подспудно рад тому. Лорд не станет дорожить им меньше, приняв утешение от другого.       Он не заметил, как Сан подсел ближе, коснувшись бедром его бедра, плечом плеча. Нрав его всегда был не столь труслив, сколь осторожен, и Уён, ведая о том, сам приник головой к его плечу. Сан, оторопев, просидел так несколько вдохов, а затем чуть неуклюже положил ладонь ему на голову. Не гладил, токмо держал, словно мог так избавить от бремени дум.       — Горячка случится совсем скоро, — прошептал Уён. — Вести из ямы встрепетали его нутро. Наведаться бы туда с ярым из тихого племени и вызнать, что деется в этих головах гнилых. Да через пару дней мороз заберёт их, не стоит того.       — То ведь ты уберёг его призванного, Уён, — сменил русло беседы Сан, не давая пламени гнева разрастись.        — Хлад знает, за кем приходит. Не настал его черёд.       — Чудной он маленько, этот Юнхо, — вновь гоня злобу, молвил Сан. — Будто и не ярый вовсе. Смурной да кроткий.       — Это его светлость смиряет его дух.       — Так и бывает у ярых с тепляками?       — У тех, чьи духи сплетаются, да, — Уён смежил веки и отзывался уже из благостной полудрёмы.        Сан отнял руку и стал вслушиваться в глас сказителя. Голова его сама легла поверх влас Уёна, что стали мягкими от сырости. Сказ ведал о том, как рассветный сын, светлоликий и пригожий, рождённый от Луны и Солнца, увидал однажды сестру волн да полюбил её крепко, стал повсюду ходить за ней. Но не был люб ей рассветный сын. Частая гостья волновых теремов, она повстречала людского мужа из рыбаков и делила ночи с ним. Разузнав о том, сын рассвета, не знавший дотоле отвергнутой воли, заточил жилу земли да вонзил в сердце суженого её, не выдержав мысли, что краса девичья не ему досталась.       Горько стала слёзы лить сестра волн. Безутешно и безудержно. И тогда на плач своей дщери явилась грозная Праматерь. И услышала она тогда гласа всех девиц, что обиды в сердце носили, услышала, сколько горечи вынесли они по чужой вине. Злоба её взяла тогда неистовая, и обрушила она свою кару на род мужской, вверив им женскую долю, а девиц упрятала навеки в небесных чертогах, сокрыв от грубости чужих рук, тянувшихся к телу, не видя души. Вдохнула тот порок, что туманил разум, в тело всякого мужа, чтоб на брата своего руку подымал, ежели решит утешить плоть.        Сын рассвета долго вымаливал прощения у сестры волн, лил слезы, что заполнили озёра по всей земле, да так и не смилостивилась та, ведь невинной жизни было не вернуть. А Праматерь и вовсе воспретила ему ступать на землю людскую. И поняв тогда, что душу свою от проклятья ему не спасти, рассветный сын стал следить за тем, как складываются тропки людских судеб, да указывать им, как ступить на путь раскаяния. Иным давал совет, как получить прощения. Иным открывал истину на суть своих деяний. Иным отводил руку от греха, коль хватало сил.        Уён как-то рассказал Сану, вдыхая собравшийся у его влас пот, что и лорда с его ярым свёл рассветный сын. Сан сказал, что негодяй этот божок, а Уён, расщекотавши своим дыханием его выю, ответил, что нельзя судить лишь по проступкам. С начала времён рассветный сын пособляет тем душам, кому иные руки не протянут, но среди людей ему всегда будут припоминать только смерть рыбака.