По завету Зова

      Из бани стая вышла гуськом, и морозный воздух ночи ударил по разгорячённой коже, обжигая сладостью опосля. Пар клубами срывался с тел, окутанных сизым светом луны, что отражался в сугробах. Звёзды, не видимые из мутных окон поместья, здесь сияли бессчётной россыпью.        — Обтирайтесь со всем усердием, что найдётся! Покуда кости хладом не захнычут! — крикнул кто-то из старших, и тепляки, гогоча и покряхтывая, стали приседать, хватая пригоршни рыхлого, недавно выпавшего снега.       Юнхо замешкался на пороге, рыща взглядом среди резвящихся тепляков в поисках того, с кем его разлучило обязательство лорда возглавлять всякий ход. И он увидел его. Стоило лорду ступить в лунную полосу, тело его преобразилось. Оно воссияло под всевидящим оком ночи, млечная кожа будто поглотила свет звёзд. Широкие плечи, полные бёдра, мягкий изгиб живота — его стан казался слепленным из чистого снега и лунного света. Белые косы, что порядком распустились, прилипли ко влажной спине, сплетаясь с кожей. И то было прекрасно первозданной красотой, что ближе к богам, нежели к людям, от которой перехватывало дух тугой уздой поперек чрева.       Призванный наклонился, чтоб сгрести снег, что тотчас обжёг ладони, и, стиснув зубы, провёл ими по разнеженной жаром груди. Холод впился в кожу когтями, вынудив сердце колотиться с необузданной силой. Он видел, как то же делает лорд — бравыми хлопками, улыбаясь яркости разнородных ощущений. Поколь он растирал снег по персям, шее и бокам, его кожа следом покрывалась алыми пятнами, и у Юнхо снова спёрло дыхание. Его ладонь замерла на рёбрах, и он не мог оторвать глаз от лорда, хоть мороз и стал подбираться к костям.       Минги обернулся. Его чёрные глаза без труда отыскали Юнхо среди остальных. Взгляд лорда скользнул по его долговязому телу. По рёбрам, проступавшим под кожей, по впалому животу, по длинным, жилистым рукам. Юнхо скрестил их на груди, сознавая пропасть между сытой плотью божьего помазанника и иссохшим телом опального. Но в глазах Минги не было отвращения или жалости.        Лорду не требовалось манить к себе — Юнхо без раздумий двинулся навстречу. Снег хрустел под его босыми пятами. Он прошёл мимо хохочущих тепляков, не видя их, и остановился в шаге от благословенного тела.       — Ваша светлость... — начал Юнхо, и пар его дыхания окутал лик лорда.       Тот не дал докончить и наклонился, чтоб зачерпнуть полную пригоршню снега. Его персты тут же впились в плечо Юнхо, втирая колючий снег в кожу. Касания его смывали с призванного не один лишь пот, а запах ямы, тлен смерти, пыль костяной муки из скорняжной. Юнхо вздрогнул, зашипел, но не отпрянул. Подавшись вперёд, он стоял и принимал дарованный ему животворящий хлад. Минги повёл длань ниже. К груди, к бокам. Снег таял капелью, и пальцы метили призванного, оставляя на коже ледяные полосы, что пылали огнём.       — Мой лорд… — прошептал Юнхо, будучи уже не в силах молчать, когда господская рука снова приблизилась к его животу.       Минги подтолкнул его, и Юнхо рухнул на спину в глубокий снег. Воздух с силой вышел из его лёгких пышным облаком. Прежде чем он успел опомниться, над ним склонилась тень: Минги встал над ним на колени, по бокам от его бёдер, заперев своим телом. Его волосы, мокрые и тяжёлые, упали вперёд, сложившись в седовласую завесу. Вмиг исчезли звёзды, луна, мелькающие тела других тепляков. Остались только двое в чуть содрогающейся ледяной пещере из волос и пара.       — Теперь я вижу тебя, — глухо проговорил Минги. Его неизменно горячее дыхание расстелилось по лику призванного.       И Юнхо увидел его. Вблизи. Всё, что было скрыто теменью иль тусклым светом, вдруг проступило с небывалой ясностью. Синева под глазами от неспокойного сна, борозды морщин, едва заметные шрамы у виска — следы детских игр али давних тревог. Ресницы, слипшиеся от пара, капли родинок на щеке. Плотно сжатые губы, покрытые сухой коркой, что были самыми мягкими, стоило им распахнуться в поцелуе. Перед ним был лик не бога, не владыки, а измученного юноши, носившего венец долга, слишком тугой и тяжкий для его годов.       — И я вижу вас, мой лорд, — выдохнул Юнхо, и его руки, лежавшие в снегу, коснулись острых скул. — Я вижу вас.       — Запомни это, — прошептал Минги отрешённо. — Пока ночь не изменила нас обоих.       Лорд резко откинул голову, отбросив волосы назад. Звёзды и луна обрушились на Юнхо вновь. Минги поднялся, стряхивая с коленей снег, и снова стал статен, грозен и недосягаем.       — Подымайся, — изрёк он твёрдо и протянул руку. Но в его очах, на миг поймавших лунный свет, ещё угадывался отблеск того, что увидал Юнхо ранее.       Не покинув бани вместе с остальными, Уён глядел, как некогда калёные валуны возвращаются в темень.       — Сходи оботрись, — велел Уён, не глядя на Сана, что остался сидеть подле него.       Тот не шелохнулся.       — Не хочу.       — Не упрямься. И за меня глотни снега. Чтоб и с меня, с дурака, всё ненужное стекло.       Сан желал воспротивиться, но всё же кротко склонил голову. Он уже было поднялся с настила, но Уён протянул к нему руку и встал следом. Его пальцы, всегда ловкие, легонько коснулись плеча Сана.       — Ты... возмужал, — проговорил Уён гласом нежданно нежным. — Скобель тяжёл, шкуры туги... но тело не гнётся, а крепнет.        Длань прошла от плеча к локтю, смакуя твердь. В то чуть было не закралась тень зависти к здравию, но её затмило своим светом удовлетворение, словно крепость Сана была мздой Уёна в благоденствие поместья.       — От работы руки гнуться перестают, спина ноет, — проговорил Сан, глядя в глаза с небывалой чуткостью и позволяя словам обрести иную суть, — но как с постели встанешь, силы прибывают. Будто боли и не бывало… снова тянет возвратиться.        — Так и должно быть, — Уён убрал руку нехотя, а лицо его тут же сделалось вновь усталым. — Ступай.        — А ты... не стой на ветру, — сказал Сан и зашагал туда, где снег был не тронут и чист.       Свет жирника, разожжённого в опочивальне лорда, колыхался в костяной чаше, грозясь погрузить покои во тьму коленопреклоненную и безгласную. Недавно напоённый дыханием двоих, теперь порожний воздух остывал. Юнхо стоял посреди пустых покоев, и поколь тело его гудело от пережитого, в груди нарастала щемящая пустота.       Он подошёл к ложу лорда, коснулся шкуры, что несла в себе его сонный дух, морозно сладкий, как неведомая трава. Вслед он опустил колени на утоптанный настил. Закрыв глаза, он попытался сложить слова. Молитвы Праматери он знал наизусть, десятки их. Но язык сделался одревеневшим, молвившим не то, что являло его волю. Строки древние, истёртые и оттого утратившие былую искренность, что заставляла сердца трепетать благоговейным страхом.       — Великая Праматерь, ты — лоно всего сущего... — начал Юнхо негромко и тотчас замолчал, ощущая, как слова липнут к языку.        Не так это должно быть.       — Праматерь, — выдохнул он, обращаясь к темноте перед собой, как к присутствию богини. — Ты дала ему жизнь. Ты отметила его своей белизной. Ты велела ему призывать солнце. Так сохрани же его.       И теперь слова стали подступать к устам сами, подымаясь из глубин нутра.       — Ты, что выткала его из лунного света и обратила в человеческую плоть. Ты, что вплела в его жилы свою волю и возложила на чело венец изо льда и долга. Не дай этому венцу прорасти внутрь.       Юнхо сглотнул. Его пальцы намертво впились в собственные колени, и тело не ответило на это действо болью.       — Мне нечего дать, чтобы умолять за себя. Моя жизнь уже в твоих руках. Но его плечи гнутся под тяжестью, что ты на них возложила. Дай ему... дай ему сил. Когда горячка придёт, не дай ей пожрать его разум. Оставь в нём крупицу того, кто он есть. Того юношу, что... вверил мне своё сердце. А я покорно сослужу свою службу, как велено мне порядками стародавними.        Голос его сделался чужим, дюже зычным в глухой тиши поместья. Но Юнхо едва слышал его за стуком своего сердца в ушах.       — Даруй ему живое семя. Сильное. Крепкое. Пусть оно укоренится в его лоне и взойдёт здоровым побегом. Чтобы род твой на нём не пресёкся. Чтобы, когда придёт время... он смог смотреть на дитё и видеть, как ты бываешь добра к тем, кто служит тебе исправно. В любви ты породила этот свет. Дай ему вкусить толику этой доли.       Он думал о мехах мягче облаков в скорняжной. О грёзах в уголках глаз Сана. О преданности Уёна, что была непостижима в своей безграничности. О том, что лорда беззаветно любят десятки тепляков под его крышей.       — Огради его лоно. От хворей, от слабостей. Сделай его крепостью, а не темницей. Чтобы избранник твой цвёл силой, а не чах. Чтобы он нёс чадо не как бремя, а как знамя твоей нерушимой воли.       Юнхо преклонил лоб к полу. Слова складывались в распевы путаные, схожие с бреднями. Между ними он стал задыхаться, вдыхая воздух ртом и мертвецки хрипя.       — Возьми кость мою для остова его чада. Возьми кровь мою для румянца его ланит. Возьми дух мой и расточи, как дым, дабы ничто от меня, недостойного, не омрачило твоего творения… А его сохрани. Не для меня — для града твоего. Для стаи, что дышит им. Для солнца, что идёт на его зов. Дай силу стану его, что склонится под ношей. Проясни думы его, что затуманятся в горниле плоти. Огради сердце его... огради от пустоты, что оставит уход мой, коль на то будет твоя воля… Услышь меня, о Праматерь и внемли моей просьбе. Умоляю тебя.       Он замер, лёжа ниц. Холод настила просачивался в лоб, в длани, а оттуда в самые кости. Сила, что питала собой страх, уходила через виски, сменяясь онемением упокоения.       Жирник догорал, борясь с наступавшей тьмой, когда завеса беззвучно распахнулась. Юнхо не сразу поднял голову: его душа пребывала в оцепенении, не возвратившись покамест к мирскому.       — Яств тебе принёс, — голос Уёна будто доносился сквозь пелену. Он с любопытством оглядел призванного, сгорбившегося на полу.       — Благодарю, — тихо сказал Юнхо, подымаясь. Всё вокруг стало вдруг нестерпимо ярким и громким.       Он принял плошку и увесистый куль. Тепло от похлебки обожгло пальцы, что успели крепко окоченеть.        — Ты не вышел обтираться… — произнёс Юнхо, глядя не на свёрток, а на Уёна, присевшего рядом на настил.       — Холод мне не союзник, — ответил он уклончиво.       — Как и всё, что уводит от очага...       — К чему ты завёл эту речь, богослов? Я думал, вас учат молвить прямо и душой не кривить.       Юнхо отставил плошку.        — Хочу спросить, не потому ли ты так остервенело служишь очагу, что лишь он позволяет тебе ходить под богами?        Казалось, ажно пламя жирника замедлило свою пляску от сих слов.        — Как ты смеешь, пришлый… — грозно нахмурившись, прошептал Уён.       — Оттого ведь ты готов на святотатство, на ложь, на что угодно ради лорда. Потому что он — твой очаг. И если он погаснет... ты погаснешь следом.       Они сидели друг напротив друга: опальный богослов, вновь обретший веру в службе лорду, и прислужник, чья вера была взращена в покорности тому, кому вверено тепло богов. Два изгоя, обращённые к одному светилу. Уён выдохнул улыбку, похожую на трещину, с хрустом прорвавшую собой ледяную толщу.       — Тебе ведомо не всё. А на суд ты по-ярому скор, сколь не топи тебя в духе теплячьем. Мой отец выкормил и меня, и юного лорда. А старший лорд наказал меня хворого выходить. Мы здравствуем лишь по милости отцов друг друга, и это родство не слабже кровного. Оттого нет нужды изобличать меня в корысти, призванный. Тебе ли не знать, что долг и благодарность могут сливаться воедино. Так, что и сам не отличишь.       — Уён. Прости меня… и не серчай.       — За что мне тебя прощать? — без злобы спросил тот, проведя прищуренным взглядом по лицу призванного.       — За то, что говорил о том, о чём следует помалкивать, и взялся бередить раны, о которых не ведал истины. После того, что ты сделал для меня, как я могу напраслину возводить.       Уён устало покачал головой.       — Заумь твоя мне ясна. Позарез тебе надобно отыскать повод, чтоб оправдать моё кощунство. Но не все верят так, как велят волхвы, — вязко прошептал он, прежде чем встрепенуться. — Ешь уже. Поведаю тебе кой-чего дельное. Довольно с нас пустых разговоров.        Не глядя, как Юнхо прихлёбывает, Уён стал увещевать, смирив возгордившуюся спесь. Горячный норов, без нужды порывистый, и к нему стал забираться под кожу. Близкие к лорду страдают пуще остальных.       — Перво-наперво, позабудь о том лорде, которого ты знаешь. Не станет его. Будет... тело, охваченное пламенем. Оно будет требовать. Не ласки, а утоления небывалой жажды. Оно не будет знать стыда и усталости, не станет выспрашивать дозволения, говорить высоко и учтиво. Оно захнычет, ежели ты станешь медлить, и кусаться, ежели ты сделаешь больно. Твоя забота — не поддаваться. Ни на ярость, ни на слёзы.       Его шепот стал красться, не касаясь стен, лишь ушей их двоих.       — Ты будешь главенствовать. Придётся. Даже когда он станет кричать, что желает иного, ты — тот, кто держит бразды. Его дух растает, как жир, растворится в жаре. А твой дух должен быть непреклонным. Он будет ненавидеть тебя за это, но и хвататься за тебя, как за единственное спасение       Уён коснулся своего горла, будто памятуя о чём-то далёком и безраздельно горьком.       — Он станет потеть так, что меха промокнут насквозь. Не допускай, чтоб он лежал в сырости. Новые шкуры принесть — моя забота. Пои его. Даже ежели он удумает плеваться. По капле, из уст в уста. Отварами, что я оставлю у ложа. В них будет терпкая горечь, но и сила.       Теперь его речь хлынула с отчаянием человека, тщетно пытавшегося уместить премудрость, скопленную годами, в заведомо недолгую беседу.        — Тело... его тело станет другим. Чутким до боли. Одни прикосновения станут жечь, другие — не заботить вовсе. Ты научишься слышать это по его дыханию. По тому, как ответит кожа. Слушай её, а не слова. Не спорь. Не пытайся разъяснять. Не дай ему поранить себя. Дай поранить тебя, коль будет нужно. Потом он упомнит. И станет жалеть.        Голос Уёна на миг затих, сменившись хрипом. Он откашлялся и продолжил спокойнее:       — Он может плакать. Может колотить. Может звать... не тебя. Мать. Отца. Богов. То неважно. Просто... будь подле. И делай то, для чего ты призван.       Наконец он умолк и стал переводить дух. Он выглядел исчерпанным, будто токм что отдал последнюю крупицу своего знания и тут же опустел в ненужности.       — И напоследок… — прошептал он едва слышно. — Когда всё свершится... когда жар спадёт... он будет помнить немногое. Но не смей жалеть его вслух. Никогда. Жалость для него — отрава. Он — Призывающий солнце, даже егда горячка грызёт его нутро. Ты можешь утешать. Можешь служить. Можешь любить. Но никогда не жалей. Уяснил?       — Да, — ответил Юнхо гласом, достойным клятвы.       Уён повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился и провёл ладонью по меху завесы с необъяснимой тоской.       — И... ешь всё. Каждую крошку. Копи силы, покуда можешь. Лорд заберёт их все.       Он развернулся и теперича ушёл насовсем.       Юнхо сидел, позволив словам Уёна утвердиться в его душе. После того он стал чувствовать не страх, а чудную пустоту, будто он — воин накануне сечи, и ему осталось лишь ждать знака, чтобы ринуться в бой. Коль в том его долг, он его исполнит со всем усердием, что в себе отыщет.       Тишину разрушили шаги, мгновенно узнаваемые по своей властной твёрдости. Завеса отодвинулась, и в покои вошёл лорд. Он был бледен, и под глазами залегли тени глубже прежних. Молитва, должно быть, изрядно вымотала лорда, но в его осанке ещё хранилась несгибаемая воля, что держит небосклон на плечах. Завидев Юнхо, он на миг замер, и что-то в его взгляде начало таять, будто лёд под первым лучом солнца. Так случалось всякий раз, пусть и недолгой была их разлука.       — Мой лорд… — потерянно проговорил Юнхо.       — Вздремну, поколь Уён не вернется.       Лорд скинул с плеч медвежью шкуру, позволив ей спасть на пол. Дошёл до лежанки, сел, тяжко закряхтев. Юнхо осторожно подобрался и несмело объял его спину.       — На псарне щенок есть, — ни с того ни с сего обронил откровение лорд, — люб мне дюже. Громкий да несмышлёный покамест. Уродился совсем недавно. Хочу в дом забрать его. Станет меня стеречь.       — Думаете, управится? — спросил Юнхо тихо, проводя носом по плечу.       — Не сразу, — ответил Минги с мягкостью покровителя. — Будет путаться под ногами. Кусаться не по делу. Лаять на тени.       Он помолчал, позволив ласке призванного литься в тишине, и добавил:        — Но вырастет толковым.       — Днём он, поди, станет огромным, — прошептал Юнхо, целуя средоточие господского духа.       — Тогда и я уже буду глубоко обременён, — горечь оросила собой его слова.       Призванный оплёл стан лорда руками.       — Пуще всего на свете я хочу увидеть ваш лик в свете солнца. Разглядеть вас ясно. До волоска.       Он бережно потянул лорда на лежанку, и тот с небывалой покорностью лёг рядом с ним. Сжался в комок, обратив спину к призванному, и подтянул шкуру к подбородку. Лорд лежал на боку, глядя в полумрак, и, казалось, перебирал мысли, как сокровища в ларе.       — Юнхо, — позвал он негромко.       — Я здесь, ваша светлость.       — Хочешь, назовусь тебе по имени?       Юнхо сжался всем телом так резко, будто его окатили ледяной водой. Ладонь, лежавшая на спине лорда, застыла. На миг ему показалось, что уши его подвели.       — Ваше… имя? — еле выговорил он, не веруя в услышанное.       Минги кивнул головой.       — И помышлять о таком не смейте, — наказал Юнхо со всей строгостью. — Имя держит ваш род узлу подобно. Злые духи найдут к вам дорогу от моей блудной души. Нельзя чужаку носить такое знание.       Несколько мгновений они молчали.        — Что ж, — наконец молвил лорд, не давая угадать своих чувств. — Пусть будет так.       Юнхо склонил голову в благодарности, а после вдохнул запах потерявшей тугость косы, чистый и мягкий, чуть слащённый горячкой.       — Так будет целее, — прошептал он.       Минги смежил веки и не сказал ничего боле. Он свернулся плотнее, уткнувшись лбом в ладони, и сон взял его без борьбы. Имя осталось при своем хозяине, и Юнхо сидел подле него, думая о том, что бывают такие слова, кои не произносят из заботы. И эта забота была старше их обоих.       Он не думал о времени, позволив ему течь мимо. В опочивальне было тепло, но к щиколоткам всё равно подползал холод, что неизменно сопутствовал ночи.       Призванный глядел на чело Минги, смягчённое бесстрастием и покоем. Во сне сходила та стать, с которой он держал плечи и взгляд. Оставалось только подлинно живое: дыхание, тепло, редкое движение губ. Юнхо вдруг подумалось, что сторожить сон — дело не мудрёное. Пробуждение, вот что поистине страшило.       Что… если богам их союз не мил, и оттого он не будет одарён чадом? Отступник, то и дело шепчущий изуверства на ухо божьему сыну. Разве он достоин породниться с богами? И что же тогда?       Лорд останется лордом. Горячка вернётся снова. Солнце будет снова призвано, даже если лорду некому будет показать его впервые.        Мысль та была негромкой, но Юнхо не стал отмахиваться от неё, ведая, что отогнанные думы всегда возвращаются с новой силой. Он позволил ей быть, как позволяют выть ветру за стенами. Он знал, что таков порядок вещей. Знал так же ясно, как знал собственное имя. От него было мало толку, и коль его присутствие в опочивальне исчезнет без следа, исчезнет и он сам.        Он снова взглянул на лорда. Сейчас тот выглядел почти мальчишкой, которого хотелось окружить теплом и ничем не кручинить, а не зачинать с ним наследника великого рода. Длань его сочувственно провела по спине, не ведавшей ни дня без бремени.       Немногие из соседей Юнхо были одарены потомством. Крестьяне-тепляки почти не впадали в горячку, а если это и случалось, то ненадолго, едва успевая отразиться на укладе. В городе дети урождались не как в поместье — медленно, трудно и часто в ночи. А бывало и вовсе не рождались: ели тепляки что придётся, жили от улова к улову, и ночь часто забирала больше, чем давала. Юнхо памятовал о службах, от которых сердце стыло вместе с жилами — службы по детям, чьё дыхание прервалось в утробе, чья безвинная жадность оставила отца-тепляка без сил и порой тянула к Праматери за собой.        Юнхо вспомнил старшего лорда, и что о нём молвили вполголоса. Тот понёс в первый Зов от ярого, которого держали в яме, морили голодом, ломали тело и волю всем поместьем. Совсем не в пример Юнхо. И всё же жизнь тогда зародилась. По наказу ли, иль наперекор всему.       У него самого были братья. В их роду дети рождались часто, словно земля под ними была мягче аль кровь знала особливую дорогу, хоть и выживали не все. Юнхо никогда не думал об этом, как о даре, скорее как о каре страшиться за молодняк, но теперь мысль та сама прильнула к другой: быть может, предки передают не токмо имена и подобия обликов, но и способность продолжаться. Он не посмел уповать на это. Такие помыслы с лёгкостью становятся суевериями, а Юнхо хорошо знал цену словам, в которые уверовали попусту.       И тогда его думы, распалённые тишиной, забрели на тропку, по которой он прежде не позволял себе идти. Однако теперь за его душой не осталось стыда. Коль дитя появится, совет знамо отступит. Не без оглядки, но уважит покой отца, сотворившего чудо под одной крышей с ними. Они перестанут причитать, перестанут глядеть на него, как на покорные чресла. При теплячьем дитяти многое прощают, многое откладывают, а кое-что и забывают. Ведь теплячка можно взрастить у очага, наречь наследником, показать граду.       Но коль скоро уродится яретёнок…       Юнхо грузно выдохнул. Ярых и тепляков, по ком он просил у богов благословения, было поровну, хоть ночь чаще и забирала ярых, оберегая зрелость тепляков. Но о ярых из рода Призывающих солнце он не слыхал. Ни в летописях, ни в песнях, ни в сказах у огня. Словно и не бывало таких в святом семействе. Однако ж чем дольше он думал, тем яснее становилось: яретята наверняка рождались. Но не оставались у очага.       Опасные и непригодные для власти, которую должно передавать из рук в руки, а не из клыков в горло. По таким детям не станут проводить обряды здравствования. Не сложат преданий. От них избавятся, вестимо под предлогами сплошь благовидными. Юнхо не знал, коим образом с ними обходились, но и разумения было довольно.       Посему он призадумался, какая из судеб страшнее: выносить под сердцем ярого али не понести вовсе... и сколько лун проведёт лорд, изводя себя этими думами. Быть может, Юнхо позволят остаться при сыне-яретёнке, коли лорд сможет отстоять им безвестное изгнание, ведь Зов был уважен. Так он сможет защитить плод своего негодного семени, рожденного от божьего потомка. Коль сошлют их в тихий терем, Юнхо всегда станет отдавать лучший кусок не своему шепчущему, а сыну. А тот пусть служит граду и не знает горя очага.        Юнхо не заметил, как дрёма подступила к нему да обхватила туго. Оставаясь настороже, он не лёг на меха и руки со спины лорда не убрал, лишь позволил векам некрепко сомкнуться.       Минги вскочил на месте, словно от удара, и шкура его тотчас соскользнула на настил, а глаза распахнулись сразу, без той мутной неги, что обычно сопровождает пробуждение. Несколько мгновений он сидел, опираясь ладонями о лежанку, будто не мог уразуметь, что стряслось.       Призванный проснулся следом и наклонился к лорду, не касаясь:       — Ваша светлость…        Лорд обратил сонный взгляд за плечо, оглядев Юнхо.       — Мне снилось, — глухо молвил Минги, — что ты сбежал. Снова. По глубоким снегам тянулись твои следы, что хранили крупицы духа. А я…       Юнхо сделалось дурно, но голос его остался ровным. Печали, о которых он сам и думать позабыл, ютились подле сердца лорда всё теснее, входя в него подобно кольям.       — Я здесь, — ответил он просто. — Не отлучался от вас ни на мгновение. И не уйду, покуда не велите.       Он бережно положил ладонь на плечо лорду, давая тому увериться в молвленном. Под пальцами собирались сгустки смуты. Голова Минги поникла.       — Дитё сделает меня слабым. Уже делает. Моя жизнь перестанет принадлежать лишь мне. Как и моё тело. Всё придётся делить до скончания дней.       — Таков порядок мироздания… он несправедлив.       — И он бесчестен. Ибо ты волен дать семя и сбежать, не дожидаясь изъявления воли богов. Снова возлечь с кем вздумается. А я навсегда сохраню твой след в себе…       — Мой лорд, что за думы… — пробормотал Юнхо, разжав персты.       — Мой отец вырастил меня без ярого. Ты знал, что он взял на душу грех убивца? Тятенька уже на сносях был, с его чадом в утробе, а тот не смог нрав ярий обуздать, паршивец. Жила, что я тебе отдал… предназначалась для тебя, но в ином смысле. Только вот… ей не защитишься от побега.        — Мой лорд… — прошептал из-за спины Юнхо, коснувшись губами горячей выи, не в силах убедить в своей преданности иначе.       Минги отмахнулся от своих же мыслей:        — То напускает горячка, будь она неладна. Взял с тебя обещание, а сам его не держу. Ничего не стоит нынче слово лорда.       — Коль скоро вернетесь сюда к ночи… задушите меня своим духом. Накажите служить. Как токмо вам под силу. Я исполню, что бы вам ни вздумалось. Покамест вы не делите тела ни с кем и не помышляете о долге, роде и богах.       — Юнхо… — Минги потёрся затылком о его лоб. Призванный прижался крепче.        — Что, мой лорд?       — Ты ведь бывал прежде с тепляками?       Мысли лорда обратились к тем, кому ярый за его спиной не прислуживал, а желал просто и искренне.       — Бывало, — на шее лорда сложилось созвездие из поцелуев.        — Я — другой? — не отнимая выи, прошептал Минги.       — Вестимо.        — Отчего?       — Вы… — Юнхо растерялся. Как объяснить, чем пламень жирника отличен от солнечного зарева?       Он осторожно погладил венец из мелких косиц, а после обнажил ухо лорда.       — Вы выглядите иначе. Не как тот, кто вырос неподалеку, и вдруг пробудил пылкость, а как божество, что дарует вкусить своей милости. То… то, как мы с вами коротаем ночи… я и не ведал, что нежность может быть слаще порыва, что идёт от плоти. А ваш дух… не встречалось мне ничего дивнее. От него мыслей в голове подчистую не остаётся. Ничегошеньки. Никто иной на то не способен.       — Хотел бы я быть тепляком, чьё имя ты знаешь и бормочешь на ушко, завалив на меха в тени терема…       До чего хорошо, что их глаза не встречаются, и призванному не видать, как смятён его лорд. Как к щекам его прилил багрец ревнивый и завистливый.       — Откуда в вашей голове такие непотребства?.. Неужто горячка влагает сии слова в ваши уста?       Призванный чуть надавил на плечи лорда, и тот опустил спину на ноги Юнхо.       — Мне не ведомо, — Минги всё ещё глядел в сторону. — Но отчего-то зело мне захотелось, чтоб ты не прислуживал, а взял то, что тебе велит нутро. Не из долга, не в ответ на Зов, а как простого крестьянина, что приглянулся.        — Испужаю вас, мой лорд, коль ухвачу покрепче. Вы сами говаривали, что… — Юнхо убрал власы с горячего лба, и лорд схватил его руку.       — Ты обещался исполнить всё, что я пожелаю. Хочешь, чтобы твой лорд тебя упрашивал?       — Я бы не посмел.       — Стало быть, условились?       — Условились, — Юнхо склонился над его ликом для поцелуя, — лорд-смутьян.       — Так уж смутьян…       Минги полежал ещё малость в сладости случайного обещания, что прогнало тревоги его сна. После провёл дланью по лицу и поднялся на ноги, не оглядываясь на лежанку, где тёплым духом растёкся призванный. Ежели взглянет ещё раз, то уже и не покинет покоев вовсе.       Облачившись в медвежью шкуру, лорд взялся за завесу, и тогда Юнхо окликнул его:       — Ваша светлость!       Минги обернулся, изогнув бровь.       — Коли позволите, пошлите ко мне Уёна. Мне бы нужно к скорнякам, а сам я заплутаю.       Лорд кивнул без раздумий:       — Пришлю.       Он задержался на миг, словно хотел вымолвить ещё что-то, да не стал.       Прислужник появился скоро, покосился на Юнхо и всё ухмылялся, покамест вёл его в скорняжью.       — Не лежится тебе в лордовой постели, как погляжу.       — Не тебе одному возвратить излишек тепла охота.       В ответ Уён улыбнулся приязненнее.       — Выходит, не так уж мы с тобой различны.       За мутными пузырями окон стало видно, как волны снега, подхватываемые порывистым ветром, ложились на крыши поместья, на вытоптанные около бани следы, на терема града и толстые наледи поверх уснувших вод.       — Опять повалил, — молвил Уён. — Как бы не занесло нас.       Призванный посмотрел за пузырь и задержал взгляд, сделавшийся на миг мечтательным. Он видел перед собой не метель в ночи, а то, как снежинки ложатся поверх кос лорда, исчезая среди млечных волн.       — Значится, день будет тихий, — вспомнил он примету, что знал сызмальства.       Уён усмехнулся и ответил некстати мрачно:       — В поместье это редко к добру. То боги покров накладывают, чтоб скрыть с глаз своих.