По завету Зова

      Сухёк с радостью в уголках глаз глянул на призванного, Сан приветно кивнул вслед. Его длинные, разительно прямые волосы были забраны в хвост и перевязаны парой кожаных лент, а от висков отступали тонкие, едва заметные косицы. И подумалось Юнхо, что он узнаёт работу сию — узлы те же да волны.       — Нашли тебе дело, пожалуй, проще прошлого, — Сухёк махнул рукой в сторону чана, от которого разило помесью соли и чего-то животно кислого. — Хватай из стопки шкуру да полощи, покуда чистой не станет. Токмо рук зазря не морозь. Как неметь станут — тотчас к печи.        Юнхо кивнул и подошёл к зловонной кадке. Вода перед его глазами была мутной, в ней плавали клочья мездры, походящие на рыбьи останки. Засучив рубаху, он взял шкуру, что лежала ближе всего, ещё памятующую изгибы звериной туши, и погрузил её, нежданно тяжёлую и дюже склизкую, в воду. Холод и соль тут же впились в худощавые персты костяными занозами. Он сгрёб шкуру и стал тереть упрямую мездру о стенки чана, как наставил Сан. Водяная гладь тотчас преобразилась разводами стылого жира, что складывался в чудные переменчивые узоры.       — Уён поведал, будто ты напросился к нам, — не подымая головы, хрипло сказал Сухёк. Его игла ловко петляла между шкур, в крое которых угадывался широкий кафтан.       — То истинно, — ответил Юнхо, переворачивая шкуру в воде. Под плечами ёкнуло натугой.       — Зачем же? В твоём тепляке горячка вызревает, а ты ему сырые меха да шкуры предпочёл?       — Пока лорд занят, негоже мне лежать в покоях яко псу какому. Сторожить его не надобно, а ложе и без меня тёплое, — он с силой потёр кусок, что не поддавался, чувствуя, как под ногтями собирается жир.       — После тебя здесь дух дурной остался, — невпопад вмешался Сан. Отнюдь не злословя, лишь не расточая вкрадчивости попусту. — Стряслось что?       Призванный свёл брови и помедлил, вытаскивая шкуру из чана. Вода с неё стекала тяжёлыми каплями, падая на подстил. Едва ли то было тайной, но беззазорно делиться всяким, как то делали тепляки, он не был привычен, держа сокровенное у себя на уме.       — Быть может, то мне только мнится… — начал он, и слова покидали его уста неохотно, будто их тоже приходилось отдирать, как мездру. — Но рассветный сын говорил со мной. И я… допустил недомыслие к его посланию. Перепугался лишь, и пользы та весточка не сослужила. По правде, мне так и довелось это обмыслить.       Сухёк и Сан переглянулись. В глазах младого скорняка разгорелась опасливая тревога, но его наставник был покоен, лишь седые пряди у его висков чуть колыхнулись. Сан отложил скобель и без нужды вытер мозолистые руки о передник.       — Наслышаны мы, что у богов особливое к тебе чувство имеется.       Юнхо вскинул на Сухёка взгляд:       — Отчего же?       — Лорд от нас не таит ничего. Призванных волхвы избирали на глазах стаи. Токмо мне одного Зова до конца дней хватило. Сан приходил уши греть, пущай он и глаголет голоском своим звонким.        Тот смущённо опустил очи. В печном свете его лицо казалось тонко вырезанным из кости да гладко лощёным. Юнхо же вновь опустил шкуру в чан. Он припоминал, как лорд поведал, что был явлен знак, благодаря которому его ответ на Зов не отвергли.       — Не полюбился ты волхвам шибко, — взял слово младший, перебирая клубок тонких жил, — ратовали они за то, чтоб изувера и близко к лорду не подпущать. Уён тогда возразил, мол для тебя искуплением станет предложить себя божьей крови. Он… всегда взывает быть милосерднее к тем, кто раскаивается. Старейшина взялся было перечить да увещевать о своём, но жила с его посоха вдруг оборвалась, да покатились бусины с неё во все стороны. На том и порешили.        Юнхо поджал губы, чувствуя, как спины коснулся холод, что восходил не от кадки. Не иначе как знак богов, воистину. Он снова погрузил руки в ледяную воду, и острая боль вдохнула в его думы ясность.       — Что ж ты рук не греешь?! — вскрикнул Сухёк, и его лицо, испещрённое мелкими морщинами, исказилось неподдельной досадой. — Почто истязать себя взялся?        — Задумался… — глухо пробормотал призванный, разжимая окоченевшие пальцы. Они побелели и не шевелились, сколько бы Юнхо им того не приказывал.       — Эх, богословский ты птенец. Работа голову пустой делает, да всё ж стоит ногами на земле стоять. Живо к печи!       — За водой схожу покамест, — тихо бросил Сан, прежде чем бесшумно исчезнуть за завесой из невыделанных шкур.        Юнхо подошёл к чумазой печи, подле которой сидел Сухёк да всё сшивал меха. Встал так, чтоб не загородить скудного света, и протянул окоченевшие длани вперёд. Шрам на шуйце сделался мертвецки синим.       — Сухёк… — спустя время несмело молвил Юнхо, глядя, как краснота возвращается в его пальцы, а с ней и боль. — Будь добр, подсоби мне горемычному. Как к Уёну отыскать тропку?        — А чего ж ты у Сана не спросишь? — ответил Сухёк, не отринув ото шва.       Глаза Юнхо сделались круглыми от смущения. Скорняк, увидев то, захохотал так, что затряслись его костлявые плечи, а после хлопнул призванного по спине.       — Ох, и видел бы ты себя. Шучу я, боги с тобой. Языками с ним что ль сцепились?       — Я… нечто вроде, — сознался Юнхо, потупив взгляд.       — То немудрено. Нрав у него порой колкий, но злобы лишённый. Коль попросил прощения от чистого сердца, он зуб точить не станет.       — Думается мне, того мало будет.       Игла Сухёка застыла на миг.       — Напрасно ты так. Уён людей наскрозь видит, будто на просвет глядит. Он куда мудрее своего отца, хоть и не делает шага, что не попал бы в след его. Да не выпустит Праматерь его из объятий своих.       Юнхо почтенно опустил чело по ушедшему к богам, прежде чем спросить:       — Он тоже был прислужником лорда?       — Что? Ах, да. Старший лорд был весьма с ним дружен.        — Уён поведал, что он лорду брат по млеку.       — Вот как. Стало быть, тебе ясно, отчего он ревностнее прочих его оберегает. Особенно от совета, что жизни ему не даёт. Дар у него редкий да ценный — говорить то, о чём другие токмо думают. Без его дерзости ты бы тут не очутился.       — Оттого совесть моя и не на месте.       — Для него не будет большей радости, коли ты службу свою исправно сослужишь.        — Разве ж своей отрады у него нет?        В скорняжную возвратился Сан, со снежинками, неохотно тающими на ресницах и глыбой льда, прижатой к груди. Юнхо споро отпрянул от печи.        — Избавь себя от сих дум. Не время, призванный, — отложив кафтан, воззрился Сухёк на ярого.       Призванный кивнул и, уверившись, что кровь в перстах вновь бурлит, воротился к чану с вымоченными шкурами. Его негромкое утешение посредь неутихающей бури.       Когда завеса наконец колыхнулась, и в покои вошёл призванный, Минги не поднял головы тотчас. Он отвёл себе короткий миг, чтоб согнать с лица надежду, но дыхание его затрепетало задолго до того, как их очи повстречались. Усталые, но приятственные друг другу до яростной рези во дланях.       Юнхо остановился, чтоб отдышаться от спешных шагов по промёрзлым ходам, позволяя глазам свыкнуться со светом, а телу — с теплом и тяжестью духа. Руки его, мытые да перемытые, стались багряными от студёной воды.        — Прежде прочего… — лорд сглотнул, а Юнхо углядел отсвет испарины на его челе. — Нареку тебя завтра. Уён верно рассудил, от обряда шагнуть прямо в светлицу — неоспоримо и неподступно. Но лгать мы не станем. Тебя привели ко мне боги, велели призвать и пробудили последним, а Праматерь разожгла своё горнило до исхода луны. То истина, что никому не отвергнуть.       Призванный, не в силах больше стоять, сторожко присел на край лежанки. Меха отозвались тихим шорохом, и он положил ладонь на ногу лорда под шкурой.        — Когда вы говорите со мной со всей строгостью, я, признаться, малость млею. Колени делаются слабыми, и всё…       — Обожди, Юнхо, — лорд чуть дёрнул ногой, повелевая повременить с постыдным. — Обряд грядущий будет прост, но суров. Слова клятвы не извилисты, вторить волхву морокой не станет. Ты обучен молитве Праматери, что читают пред тем, как зачинать?        — Да, мой лорд.        — Славно, — выдохнув с облегчением, Минги осушил отвар глотками, что не могли скрыть его нетерпения.        Юнхо проследил за рукой, державшую чарку с мелкой дрожью.       — Вы истомлены… — подхватил посудину он и помог отставить её.       — Впредь никогда у меня не будет сил с излишком. А ноне я хочу забрать то, что было мне обещано, — молвил лорд, и взгляд его чёрных очей сделался алчущим мужа пред собой.       Мысли о сём не покидали головы Юнхо в скорняжной, покамест он бездумно промывал шкуры одну за другой. Что молвить и как устроить. Как статься истинным ярым, но не сделаться вражиной. Лорда не терзали персты ярых, и он не привычен к тому, как близко к надругательству может оказаться искренняя страсть. То знало тело Юнхо, храня это глубоко внутри, но лорд слишком хрупок, чтобы беспечно вгрызаться в него, пусть он того и просит.       Оттого Юнхо выдумал себе прибаутку, будто он встретил пригожего до нытья в портках тепляка и не собирался вызнавать его имени да и встречать его снова. Покуда он не до конца горячный, ничего от их утехи не станется.        Милый лорд не ведал, что в теремах мех найдётся не всякий раз, особенно когда приспичит пристроиться к тепляку, что уже взмок. Ему грезилась свобода, что не тяготит вожделеющих друг друга, дарует утеху беззаботную и пустячную. Поистине же крестьяне совокуплялись скорее уж как псы, в темени горниц, прижатые к стенам или согнутые напополам с откляченным задом, с которого наспех сдёрнули одёжи. Крохотный всполох забытья между голодом и морозом, работой и сном. У них не было нерушимого уединения, света, тепла, не было избытка времени и лобызаний, как и мехов, мягких али прохудившихся. Да и подле ложа не стояло судёнышка для омовения опосля. А Юнхо не намерен лишать лорда ничего из этого.        Лорд вне сомнений мудр и великодушен, но взращён при слугах верных и рачительных. И оттого даже рук не поднимал, чтобы быть облачённым в рукавицы. Он дозволял себя ублажить, мог повелеть, коим образом сего желает, и та заветная самость не покинет это ложе, покуда Юнхо к нему призван. Наконец он встал с лежанки, присмотрев место в шаге от неё.        — Подымитесь. И сюда подойдите. Не всё ж в постели нежиться.       Минги сделал это с неохотой, что не потрудился скрыть. Дурно лишать его спину мехов подле неё, всякий знает, что горячного тепляка надобно в гайно кутать, но того дурнее нарушить данное лорду обещание. Юнхо выставил руки вперёд, оградив своего тепляка от бегства. В тонком кожаном кафтане и зажатый ярым, он пуще прежнего ворожил своим дородством, к которому так тянуло примоститься.       — Гляди, мой лорд. Коль скоро решишь, что я неволю тебя, просто вели мне отпрянуть. Я ведь… не знаю, доколе затейничать с тобой можно, — Юнхо приосанился, но голова его глубже села на плечи. Он склонился и позволил господскому духу коснуться самого его нутра.       — А коли мне захочется повырываться? Невзаправду… — глухо спросил лорд, глядя, как призванный оторваться не может от его выи.       — Брыкаться угодно?        — Быть может… — лорд откинул голову на стену.       — Тогда следи, чтоб на вопли твои всё поместье не сбежалось.       На мгновение опешив от такой вольности, Минги всё ж подхватил сию порочную перебранку. Ох, лишь бы Уён не воротился в опочивальню, покамест они шепчут друг другу такие срамные слова.       — Ни в жисть тебе из меня их не выбить.       — Поглядим. Повернись-ка ко мне спиной своей могучей.       Не дожидаясь послушания, Юнхо сам прижал грудь лорда к холодной стене, что породило стон нежданно писклявый. Минги подставил руки, но чресл не отвёл.       — Видел давеча, что гузко у тебя прелестное, — лобызая шею, пробормотал Юнхо.       — Так пощупай, чего глазеешь, — прошептал стиснутый ярой грудью лорд. Браниться пришлось ему по нраву.       Призванный повиновался с отрадой недюжинной и схватился пожалуй что слишком цепко, явственно чувствуя, как мясистая плоть поддаётся его пальцам.       — Налитое, как морошка, что вот-вот лопнет от зрелости… Трогать боязно, а не трогать сил нет...       Лорд сжал губы, чтоб не вскрикнуть. До чего пылко и дерзновенно… Никто иной бы не посмел. Неужто вот так оно и бывает? Выказав чуткость, Юнхо перестал грубо хвататься и заместо того забрался под рубаху, разнося пожарища мурашек от пупа до персей. Коснулся сытого нутра и прижался к гузну лорда, не давая позабыть, что желает его нестерпимо.       — Скажи-ка мне, а повсюду ли ты белокурый?       Юнхо спросил то, чтоб отыскался предлог обнажить лорда. На деле ему не требовалось глядеть: из его дум не пропадал нежный пушок, сияющий солнцем в тёплом свете жирника.       — Ишь, какой пытливый. Да и наглый больно. Самому-то есть чем похвастать?       — Мне-то? — прыснул Юнхо, и пальцы его, уже устроившиеся у пояса лорда, замерли подле пригорков костей. — Да тем же, чем и всякому ярому: удом, что вас, тепляков, ума-разума лишает. От проделок твоих колом вздымается.       — Лжец бесстыдный. Я стою недвижим, — Минги повернулся, чтоб посмотреть на ярого поверх плеча, но Юнхо отвернул его обратно, обхватив темя ладонью.       — А дух твой, ась? Он где бродит? — Юнхо приник устами к краешку уха, и частое дыхание его стало нестерпимо щекотным. — Неужто коль коснусь тебя сейчас, так и не потону в соках сладких?        — То не твоя заслуга, а горячки.       — Ах вот как. Ну так я расстараюсь. Пусти токмо.       Он стянул с Минги исподнее, и хлад ударил по нагой коже, что лорд аж охнул. Наверняка призванный сейчас пожирал его взглядом, от почтительности несусветно далёким. Нежданно сладостно оказалось не глядя ждать касания, гадать, что удивительного сделает Юнхо дале. С присущей ему жадностью, Минги хотел немедля вызнать все забавы, что мог подарить ему призванный.        — И что же ты… — начал было лорд, но слова застыли, когда перст Юнхо легонько провёл по коже гузна, покрытой нежным пушком. Тело Минги, знакомое доселе лишь рукам слуг да целебным мазям, стало совсем иным, годным для любопытства, а не наказа.       Лорд и не помышлял противиться, когда Юнхо избавил его от рубахи да развернул к себе и жадно оглядел. Минги, растерявшись, молчал, когда тот губами и шалым языком стал красться от выи к сосцам, а после пустился по животу туда, где белизна кожи сменялась курчавыми власами. Он зажмурился, когда лобызания не утихли, но перста, забравшиеся за спину, коснулись самого сокровенного. И от ласки той тело охватила слабость. Не та, что случается от усталости, а та, что топит в истоме и кости, и волю.       — Такой ты весь… мягонький, — прошептал Юнхо около млеющей груди. — И тёплый.       Всякий островок млечной кожи, что он ласкал да подспудно разглядывал, был для него откровением. Россыпь родинок, подобная светилам, шрамы, что таили в себе были поместья, переливы теней на плоти.        — Согреешь меня, раскрасавец? — проведя перстом тропинку по уду лорда, прошептал Юнхо.       — Коль от скуки не помру, покуда ты не примостишься, — коварно прищурился тот в ответ.       Руки, от приволья возымевшие силушку, повалили лорда на меха да резко перевернули его на живот. Шкура прильнула к горячим персям, и лорд недовольно закряхтел от того, как с ним обошлись.       — Эй! — хотел было огрызнуться он, но глас ему уже не принадлежал. Из груди ползли лишь хрипы да стоны.       Юнхо подхватил его стан, избавленный от бремени небосклона, и локти с коленями лорда уперлись в мех, а его налитый зад теперича был отдан воле того, кто стоял перед ним.       — Эй, говоришь? — Юнхо опустил ладони на его гузно и по-хозяйски поддразнил лоно. — А почто тебя умащивать нет нужды? Аль велишь мне ничего с этим не делать? Порожним оставить?       — Да уж кончай хорохориться, — подбирая колени, пробормотал лорд в ответ, не в силах думать ни о чём, окромя уда.       Случившиеся после было немыслимо. Срамно. Невиданное бесчестие, осквернение властвующей крови. Обнажить спину, отвернуть взор и слепо вверить себя... Будто он и не лорд вовсе, а сражённый духом ярого тепляк, с которым тешатся, соблазнившись лишь мягкостью телес и не уважив именем. И оттого Минги расточал стоны такие сладкие, будто песню завёл.       Грудь ярого накрыла собой стан лорда, и тогда Юнхо прошептал:       — Не вздумай губ сжимать, раскрасавец.       Больше они не перебрасывались словами безвинно вострыми. Только рычали, будто звери какие, беспрестанно хватаясь за всё, что попадётся под руки, будь то шкуры али телеса. Юнхо вдавливал лорда в меха, чувствуя под собой прекрасное, сытое тело, кусал его плечи, хватал за лицо и дышал в него хриплыми обрывками вздохов. А тот отвечал нехитро: призывно гнул спину, стонал да стискивал покрывала, что было мочи. Боль и холод не осмеливались подступаться к ним, покуда пламень сплетённых духов оберегал тесноту их уз.       Юнхо рывком подобрал косы, с которых спали шнуры, и откинул густые власы за плечо лорда, а после схватился за взмокшую спину и перестал препятствовать той ярости, что заволакивала взгляд пеленой. Стоны лорда из скулящих сделались ревущими, как у зверя, что боролся за свою жизнь.       Очнуться от забытья Минги смог лишь тогда, когда нечто в его нутре затрепетало нестерпимо, лишив сил и остатков дыхания. И теперь он лежал под ярым, беспомощный и измождённый, покамест тот всё также неустанно стремился излиться. Руки Юнхо подтянули ближе его стан, чтоб перенять вес, раз уж теперича за упоеньем гонится он один. И тогда на мгновение исчезло всё. Осязаемым остался только человек под ним, его милый тепляк, его лорд, дрожащий, впервые истинно беззащитный и безмерно дорогой. Юнхо выдохнул шумно и опёрся на то, что его тело отыскало под собой, позабыв о блюдении чести.       — Слезай поскорее… — сдавленно пробормотал Минги. — Кожа да кости, а так тяжёл.       Слова обожгли Юнхо укором, и он выскользнул из лорда, а тот ажно ахнул от пустоты, что низринулась на его лоно.        — Простите, ваша светлость. Я не сдержался…       — Замолчи сейчас же, — прервал раскаяние Минги, часто дыша.        Его широкая спина ходила ходуном, и Юнхо приметил несколько багровых полос на стане. Сызнова стала терзать его стыдоба жгучая. Отчего ж он ничего не может сделать так, чтоб не давиться досадой опосля?       Посему призванный поднялся с ложа на ноги, что не желали гнуться, и окунул мех в воду, успевшую отдаться хладу. Он без слов потянул лорда, чтоб тот лёг на спину, и провёл тряпицей по его губам, тот мигом слизнул капли, задержав запястье подле своих уст. После водица коснулась его лба, шеи, груди. Юнхо, памятуя слова Уёна, избавлял его от пота, чтоб не застудить. И пущай лорд не стал развеивать его страхов аль благодарить, он сознавал, что ему сейчас благостно. Оттого на лице Юнхо поселилась скромная, но дюже гордая улыбка. Лорд не чёрств, лишь воспитан по-господски.       — Ежели от такой ярьей страсти тепляки рассудок теряют, то я разумею их долю…        Юнхо смолчал и лишь кротко кивнул, полоща мягкую шкурку. Однако прежний страх подступил к сердцу Минги, невзирая на негу. Честность, что была яснее дня миг назад, вдруг рассеялась, и лорд не мог отыскать её следов. Будто перед ним снова тот напуганный юнец, что омывал его, едва повстречав.       — Я серчаю, ибо ты не исполнил моей просьбы, — Минги обессиленно разомкнул колени.       — В чём моя вина, мой лорд?.. — недоуменно уставившись, спросил Юнхо.       — Не так ты тепляков своих ублажал.       Вот те на. Ничего от его теплячьей светлости не утаишь.       — А как же, поведайте на милость?        — Не лобызал ты их как святыни. Что б я ни просил, ты знай себе угодничаешь. Будто другого и не умеешь. А служек у меня и без тебя полно.       — Глупый вы, — Юнхо с силой кинул тряпицу в посудину, но тотчас подобрал, — ежели ждали чего другого. Вы дали мне волю, и я её выказал. Как того желал.       Слова, что остались за стиснутыми зубами, сделали воздух невыносимо тяжёлым. Однако ж лорд не желал сознаваться, что возвёл напраслину.        — Благость тебя со страхом разлучила? — сказал Минги, пока Юнхо избавлял его от следов разделённой с ним страсти. — Дерзишь лорду в его собственной постели? По снегу с кровью заскучал?       Не учуяв и толики угрозы, призванный отжал шкуру и оставил между ладонями, чтобы согреть.       — Как я могу бояться. Вы же здесь как телёнок тюлений лежите.       — Телёнок?! — брови Минги взмыли.        — Да, — Юнхо взглянул на нагого и изнеженного лорда с теплотой. — Глаза большие, шкурка гладкая, норов крут. Разлеглись тут бочком, а я поглядываю, чтоб вас не утащил кто.       Минги опешил. Его ушей никогда не касалась такая беззлобная дерзость. В ответ на неё поначалу зародилась обида, но лорд понимал, что она пустячная, и призванный его лишь задорит. А Юнхо всё продолжал гладить кожу подле его чресл своими костлявыми, но умелыми пальцами. А те ведь наверняка еле гнутся после скорняжьей.       — Кончай тереть, — пробурчал лорд в мех. — Зябнешь.       Со ставшей привычной покорностью Юнхо следом обтёр себя и принялся облачать лорда в одёжу для сна. Душу грызло нестерпимо.       — Не нужно рукавиц, — отмахнулся Минги. — Дюже жарко и без них.       — А хомут?       — Хомут надень.        — Мой лорд… — покаянно прошептал Юнхо, натягивая мех поверх растрепавшихся кос.       — Чего тебе?       — Проявите милость… убедите, что дурного не сотворил грубостью, что не обуздал.       Минги задержал его руки подле своей шеи.       — Неужто ты думаешь, что твой лорд смолчит, коли так станется?       — Пятен вам наставил... тюленем обозвал… чай вам всё это впервой, — очи призванного сочились виной, что Минги тотчас захотелось вычерпать. От его пустого выговора Юнхо корит себя, будто лорд не простил бы ему синь похлеще али слова гаже.       — И то мне по нраву. А ты думать брось, что изувер какой.       Искусанные в беспамятстве губы лорда коснулись губ Юнхо, заверяя в молвленном, и призванный тотчас подался ближе, чтоб поцеловать крепче, вновь коснуться стана.       — Прибереги пылкости для горячки… — со снисхождением прошептал лорд сквозь улыбку и положил руку на трепещущую грудь Юнхо. Минги пришлось приложить силу ко длани, и только тогда ярый отстранился. Доселе ему не доводилось осаждать страждущего. Чудно.       — До чего же гадко завтра будет… — сухо молвил он, когда Юнхо потушил жирник и лёг рядом. — Обряд, что низведёт наш союз. А после бессчётные совокупления в светлице, подле стен которой старейшины станут слушать каждый мой вдох и гадать, кой окончится чадом… Затем ожидание, тягостное и едкое, покуда цветок не распустится али… горячка не придёт снова. Боги милостивые, как же я того не желаю...        Юнхо коснулся горячей щёки лорда, что еле отыскал во тьме:       — Мы не в силах изменить уготованное, мой милый лорд. Но я буду рядом. Вместе всяко не так худо. Вы токмо не молчите. Хочу знать, что вас томит.        — Быть по сему. А что заботит моего призванного?       Он не хотел того говорить, но как мог смолчать, покуда лорд мирно дышит подле него и кличет своим.       — Страшусь, что яретёнка в вашей утробе поселю. Праматерь не простила рассветного сына. Покарать может за то, что он нам подсобил.       Лорд перевернулся на спину, и появившийся простор дал телам прохладу.       — Богослов, — наконец произнёс Минги с ехидством. — Ты думаешь, что великая Праматерь станет карать жизнью?       Сам божий помазанник выправлял его путаные думы, словно гребнем. Юнхо внимал, не шевелясь.       — Сын рассвета испокон веков вёл заблудших. Он привёл тебя ко мне. Не насмешки над Матерью ради. А совет… — его голос сделался глухим. — Мой долг — род крепить. А не заветы.       Теперь рядом с Юнхо лежал не белокурый телёнок, с кем можно было повздорить да лобызаться опосля — с призванным вновь заговорили гласом, не дозволяющим в себе усомниться.        — Коль Праматерь озарит моё лоно яретёнком, значит, так надобно роду. Значит, в том её нерушимая воля, — он повернул голову, и даже в темени Юнхо почувствовал на себе тяжесть господских очей. — А моя — чтобы дитя, что вырастет от твоего семени, не разлучили со мной. И чтобы тот, кто мне его даровал, остался подле.       Такова была воля лорда, призывающего солнце, божьей крови на бренной земле — вершить судьбу своего дома без оглядки на хулу. Доселе он не роптал. Но лишь потому, что ничто не было достойно его ропота.       — Но совет… их порядки… — начал Юнхо, и голос его дрогнул, будто он снова держал ответ на суде перед грозным лордом в медвежьей шкуре.       — Порядки не родились вместе с богами. Это путь, проложенный предками. А мой путь ещё творится. И я не отступлюсь. Ни от сына, ни от тебя.       — Это назовут своеволием. Мятежом поганой крови, — прошептал Юнхо по старому наитию.       — Пущай кличут как вздумается. Покуда солнце отвечает на мой зов, а стая моя здравствует, слова их останутся словами, — длань Минги нашла под мехом холодную ладонь призванного и сжала.        — Неужто сомнения вас не одолевают?       — Боги избрали меня не для сомнений. И до встречи с тобой они никогда не говорили со мной так явно.       И услышалось Юнхо вдруг то, что сотрясло его нутро ещё у очага. На зов этой воли приходит солнце. Она слепит и глушит. То есть глас истинного вседержителя, зычный и ретивый.        — Не сочтите за лукавство, — Юнхо отвёл невидящий взор. — Лишь хотелось избранника вам подостойнее. Чтоб как в славных песнях.       — Деяния твои, о которых сложат песни, ещё грядут. И не смей боле дрожать, покуда ты рядом со мной. Ты — мой оплот. А я — твой.        Минги потянул Юнхо за руку, и тот закрыл его спину своей грудью. Лорд всегда был окружен десятком людей, что знали его с младых ногтей и желали лишь блага. Но только с призванным за спиной он почувствовал, что стоит на снегу твёрдо.       — Иного завета для тебя отныне нет.       Страх грядущего, сомнения, память о бегстве — всё это унесло в бескрайние воды, избавив душу Юнхо от тягучей мездры. Оставалась только тишь да тяжесть руки лорда в его руке. Нет нужды боле словоблудить. Лишь внимать. Не с бездумной покорностью, а с доверием к ближнему, с коим они переплели персты поверх чрева, что вот-вот разгорится чудодейственно.       Юнхо был ошеломлён твёрдостью воли его лорда, что оказалась крепче кряжей скал, острее самой заточенной жилы, сильнее любой песни шепчущего. Отчего-то не углядел он её сразу, быть может, одурманенный плотью али сметённый чувством. Но против этой воли не возмог бы устоять ни совет, ни уставы старозаветные, ни сама ночь. И в сём Юнхо был уверен нерушимо.