Нур Хаяти... Свет моей жизни

— Вот этого я хочу в клипе, — Филипп указал на сапсана, уже ставшего точкой в голубом небе. Его голос звучал непривычно живо, пальцы в кольцах нервно постукивали по бедру. Хаят прислонилась к шатру, наблюдая, как его взгляд, обычно скользящий по людям с холодной оценкой, теперь жадно ловит каждое движение птицы, а в его глазах читалось не просто восхищение — а какая-то древняя, хищная близость. — Вы выбираете самого капризного, — она перевела взгляд с Филиппа на небо, где сокол описывал круги, будто вычерчивая невидимые знаки. — Он не любит камер. — А я не люблю покладистых, — Киркоров провел языком по зубам, глядя, как сапсан резко меняет траекторию полета, будто играя с ветром. — Красота должна быть дикой, иначе она теряет вкус. Хаят склонила голову, пряча улыбку — она знала этот тип мужчин, тех, кто привык думать, что может обуздать любую стихию. — Люблю вызовы, — добавил он тише, но его пальцы сжались в кулаки, словно он уже представлял, как эта гордая птица будет подчиняться ему перед камерами. — Фарук! — Хаят резко свистнула, и сапсан, будто пуля, ринулся вниз, прочертив в воздухе идеальную дугу. Киркоров замер, забыв дышать, когда птица со свистом пронеслась в сантиметрах от его лица, приземлившись на кожаный наруч девушки. — Познакомьтесь, — усмехнулась она, переводя взгляд с хищника на артиста, — ваш новый партнёр по клипу. Филипп медленно выдохнул, не сводя глаз с острых когтей, впившихся в перчатку. — Он... великолепен, — прошептал он, и в его голосе звучала не просто вежливость — редкое для него благоговение. Филипп ощущал странное сходство между собой и хищной птицей. — Мы возьмём его, — произнёс он твёрдо, как будто речь шла не о соколе, а о чём-то гораздо более личном. — И вас тоже, Хаят. Ваше лицо... ваши движения идеальны для кадра. Киркоров сделал шаг ближе, его тень накрыла девушку, но она не отступила — лишь слегка приподняла подбородок, словно сапсан перед взлётом. — Я не актриса, — ответила она просто, но её пальцы продолжали гладить птицу, будто давая понять — отказ уже не обсуждается. Филипп закусил губу, ощущая странное возбуждение от её невозмутимости. — Вы лучше любой актрисы, — он сделал шаг ближе, его дорогие духи смешались с запахом кожи и пустынного ветра. Хаят лишь подняла сокола выше, будто ставя барьер между ними — острый клюв в сантиметре от его носа. Киркоров замер, но не отстранился, его глаза сузились — вызов только разжигал его. — А я всегда беру лучшее.

***

Максим швырнул пустую бутылку воды в песок, где она тут же исчезла в рыжем облаке. — Братан, ну че он задумал-то? — он нервно покрутил золотую цепь на шее, чувствуя, как пот стекает по татуировкам на спине. Верблюды вдалеке лениво переступали ногами перед стартом, а местные мальчишки в выцветших футболках толкались вокруг них, как мухи вокруг варенья. Виталий протянул ему сверток с липкой черной массой. — Забей, бро. Попробуй. Наш человек в Марракеше сказал — этот гашиш здесь лучший. Он хихикнул, разминая кусочек между пальцев. Максим машинально взял, но пальцы его дрожали — не от предвкушения кайфа, а от нервного напряжения, сводившего желудок в тугой узел. — Да ну его, этот гашиш, — он сделал вид, что собирается выбросить, но рука замерла в воздухе. Где-то за спиной заржал верблюд, и звук этот, дикий и непривычный, вдруг напомнил ему смех Киркорова — тот холодный, презрительный смех, который он слышал сегодня утром. — Он сказал мне, что теперь более требовательным будет, — Максим выдавил из себя, затягиваясь самокруткой. Дым застрял у него в горле, и он закашлялся, вытирая слезы рукавом. Виталик хлопнул его по спине, чуть не сбив с ног. — Ну и че? В первый раз, что ли? Изобрази неземную любовь и удовлетвори старика, бро. Он смачно плюнул в песок, не отрывая глаз от верблюдов, что топтались в загоне перед стартом. Максим не ответил сразу. Он смотрел, как местные мальчишки в выгоревших на солнце футболках толкают верблюдов к стартовой линии. Один из них, самый тощий, с лицом, иссеченным ветром, ловко вскочил на горбатого великана и закричал что-то на арабском. — Да я ж его и правда люблю, — Максим наконец выдавил из себя, но голос его прозвучал странно — словно он сам в этом не был уверен. — Вчера... Он сам просил, чтобы я его трахнул жестко, я старался, даже чуть перестарался, а потом утром он всё равно смотрел на меня, как на говно. Виталий фыркнул, выдыхая дым колечками в горячий воздух. — Братан, ну а сегодня, ты бы хоть прикинулся, что тебе эти сраные птицы интересны, — он ткнул локтем в бок Максима, наблюдая, как тот морщится. — Сложно было постоять, рот закрыть? Верблюды вдалеке вдруг рванули с места, подняв тучи песка, а мальчишки-жокеи висели на их горбах, как тряпичные куклы. Максим сглотнул, ощущая, как гашишный дурман медленно заполняет сознание. Его пальцы нервно перебирали золотую цепочку на шее — подарок от Киркорова в прошлом году, когда тот ещё называл его «мой мальчик» без этой ядовитой усмешки. — Да я даже не думал, что он всерьёз увлечётся этими пернатыми, — пробормотал он, наблюдая, как верблюды с разбегу влетают в очередное облако песка. Один из жокеев, совсем пацан, слетел с горба и кувырком покатился по рыжей пыли — толпа взревела, но Максим даже не моргнул. — А надо было думать, — Виталий швырнул окурок под ноги, где тот тут же исчез в песке. Его голос звучал странно — не братское подбадривание, а какое-то новое, едкое раздражение. — Киря тебя уже дохрена времени в зубах носит, а ты даже сокола погладить не смог по-человечески. Он вдруг передразнил Максима, размахивая руками: — Братан, ну дай потрогать! — и фыркнул. — Ну реально, Макс, ты там совсем отупел? Про кальян ляпнул, про танцы... Он же тебя за идиота держит! Максим резко развернулся, лицо его под слоем загара и пыли покраснело. — Не переживай, о тебе он тоже отзывается не как о гении! — он швырнул в брата горсть песка, который рассыпался в воздухе, как жалкая попытка драки. Верблюды тем временем завершали круг, и толпа ревела, размахивая купюрами.