Нур Хаяти... Свет моей жизни

Киркоров шагал по коридору отеля с непривычной лёгкостью в походке, пальцы в золотых кольцах перебирали бирюзовые чётки, купленные у уличного торговца. Его белый кафтан, слегка пропахший дымом от костра, шелестел при каждом шаге, а тюрбан съехал набок, обнажая седые виски. В голове ещё звучал голос Хаят, объясняющей повадки соколов — этот низкий, уверенный тембр, который он ловил, как редкую мелодию. Дверь номера была приоткрыта, и едкий сладковатый запах гашиша ударил в нос ещё на пороге. Киркоров замер на секунду, вдыхая этот знакомый аромат с таким отвращением, словно перед ним разложили гнилую рыбу. Его пальцы в кольцах сжались в кулаки, а губы подёрнулись холодной усмешкой. Он замер на пороге, когда открыл дверь, его пальцы впились в дверной косяк. Запах гашиша, смешанный с новым ароматом дорогого парфюма Максима, ударил ему в лицо. — Филипп Бедросович! — концертный директор резко выпрямился, куртка соскользнула с плеча, а стеклянный взгляд выдавал всё. Киркоров медленно провёл языком по зубам, ощущая, как хорошее настроение от встречи с Хаят растворяется в ярости. — Ну что, мои мальчики, хорошо провели время? — его голос звучал сладко, как мёд, но глаза были холодны, как лезвие ножа. Максим замер посреди номера, в новом пиджаке от Ив Сен Лоран, который явно стоил больше его месячной зарплаты директора. Виталий резко прикрыл ладонью свёрток с чёрной массой, но было поздно — Киркоров уже видел всё: окурки в хрустальной пепельнице, красные глаза, эту тупую ухмылку. — Вижу, культурная программа задалась. Как всегда. Обдолбались как последние… Он не договорил, заметив вдруг странный след на шее Максима — два красных полумесяца. — Это что за отметины? Максим дёрнулся вперёд, спотыкаясь о собственную тень. Его новые ботинки скрипели на мраморном полу — дорогая, кричаще-белая пара, купленная явно в приступе наркотической эйфории. Киркоров медленно провёл языком по губам, разглядывая отпечатки зубов на шее своего концертного директора. — А я тебе подарок купил, братан! — Максим размахивал пакетами с логотипами бутиков, его пальцы дрожали от адреналина и гашиша. Виталий за его спиной нервно почёсывал шею — под воротником рубашки тоже виднелись красные отметины. Киркоров сделал шаг вперёд, его пальцы в кольцах схватили Максима за подбородок, заставив того запрокинуть голову. — Ах ты, сучка маленькая, — прошипел он, разглядывая следы зубов. — Я же тебя на полдня оставил, а ты уже успел нашлюшиться? Максим замотал головой, но взгляд его прыгал по сторонам. — Нет, братан, это я просто… Филипп резко дёрнул его за цепь, притягивая ближе. — Ладно, показывай, что там за подарки, шлюха. Максим засуетился, срывая бирки с пакетов. Его пальцы путались в лентах — гашиш делал движения размашистыми и неловкими. — Вот, смотри, братан! Он вытряхнул на кровать три чёрных футболки с вышитыми золотом этническими орнаментами. — Капсульная коллекция! Только для Северной Африки! Я ж знал, ты хотел… Киркоров медленно провёл пальцем по вышивке, где арабская вязь переплеталась с золотыми нитями. Футболка была идеальна — именно то, что он присматривал у байера месяц назад. Его губы растянулись в улыбке, когда он представил, как Максим, полуголый в примерочной бутика, торгуется за неё с консультантом-марокканцем. — Братан, ну ты же знаешь, я никогда не… — Максим заикаясь отстранился, когда Филипп внезапно впился зубами чуть выше плеча, прямо поверх свежих следов. — Что, продавец был симпатичный? — Киркоров облизнул губы, наблюдая, как Максим корчится от боли и возбуждения одновременно. Филипп медленно провёл языком по укусу. Его пальцы в кольцах расстегнули верхние пуговицы рубашки Виталия, обнажая идентичные отметины. — Один и тот же консультант? — он насмешливо поднял бровь, вдыхая запах дорогого парфюма, смешанный с гашишем и потом. — Что же вы, мальчики, не позвали меня на шопинг? Максим застонал, когда Киркоров резко толкнул его на кровать поверх разбросанных футболок. Его руки дрожали, когда он попытался расстегнуть золотой пояс Филиппа, но пальцы скользили по массивной металлической пряжке. — Филипп, я… я хочу тебя… — его слова путались в наркотическом тумане. Киркоров усмехнулся, хватая его за волосы и прижимая лицо к паху. — Ты ничего не хочешь, шлюха. Ты просто боишься, что я тебя выкину. Его голос звучал холодно, но внизу живота уже разливалось знакомое жжение — ненависть и желание всегда шли у него рука об руку. Виталий срывал с себя рубашку, его мускулистое тело блестело от пота. Он упал на колени рядом, его руки скользнули по спине Киркорова, цепляясь за дорогой кафтан. — Филипп Бедросович, мы же… Киркоров резко развернулся и ударил его по губам, чувствуя, как кольца оставляют следы на влажной коже. — Закрой рот и делай, что сказано. Он ненавидел эту игру — ненавидел их притворную покорность, их дрожащие руки, этот сладковатый запах жжёной травы, смешанный с дорогим парфюмом. Но его тело реагировало. Когда всё закончилось, Киркоров откинулся на смятые простыни, чувствуя, как пот и сперма стекают по его груди между кубиками пресса — этим искусственным шедевром пластических хирургов. Его пальцы автоматически потянулись к свёртку с гашишем, валявшемуся на тумбочке среди золотых колец и дорогих часов. Максим лежал лицом вниз, его татуированная спина покрылась красными полосами от ногтей Филиппа. Виталий курил у окна, его мускулистый силуэт вырисовывался на фоне заката Магриба. Киркоров затянулся глубоко, ощущая, как наркотик обволакивает сознание, но вместо ожидаемого расслабления в груди внезапно защемило — резко, как от удара когтями. Он закашлялся, и в этот момент перед глазами всплыл образ сапсана, парящего в голубой вышине. Тот самый миг, когда птица замерла в небе, будто подвешенная на невидимой нити, а Хаят стояла рядом, её чёткий профиль, шрам на брови белел как знак. Максим, всё ещё дрожащий от адреналина, попытался обнять его, но руки скользили по потной спине Филиппа, не находя опоры. — Братан, ну давай ещё… — его голос звучал хрипло, как скрип несмазанной двери. Киркоров оттолкнул его, ощущая, как кожа Максима липнет к его ладоням — горячая, влажная, чужая. Виталий за его спиной смеялся глупо, его дыхание пахло табаком и чем-то кислым. — Перетопчешься, — процедил Филипп, затягиваясь гашишем так глубоко, что дым заполнил не только лёгкие, но, казалось, самые извилины мозга. — Надевайте свои насосанные тряпки и пойдёмте прогуляемся до казино. Он не удостоил их взглядом, натягивая одну из чёрных футболок с золотой вышивкой, поверх следов от их рук. Бархатное марокканское небо уже потемнело, когда трое мужчин в идентичных аутфитах с арабской вязью на груди вышли из отеля. Киркоров шёл первым, его высокий силуэт в чёрно-золотой футболке выделялся среди пёстрой толпы. Он машинально поправлял кольцо с надписью «FUCK», когда из темноты вынырнула худая старуха в рваной джеллабе с мальчишкой, протягивающим носовые платочки. Она что-то просила причитающим голосом, но Киркоров уже достал пачку дирхамов с изображением марокканского короля — не глядя, он вложил в её протянутые ладони сразу несколько купюр. Женщина бросилась целовать его руку, но он резко одёрнул ладонь, чувствуя, как что-то внутри него сжимается — не жалость, а скорее судорожная надежда, что этот жест как-то засчитается перед высшим судом. Мальчуган впихнул Максиму салфетки прямо в руки, пока тот ошалело смотрел на происходящее. — Братан, нахер ты купил салфетки за тысячу дирхамов? — Максим ржал, размахивая обычной упаковкой «Kleenex», с голубым орнаментом по краям. Виталий фыркнул, пытаясь сорвать мандарин с дерева, росшего прямо у входа в казино. — Чтобы было чем жопу твоему братцу подтереть после того, как он просрётся от этих цитрусовых. Это зерамбуя. Они не съедобные, дебил! — Киркоров бросил через плечо, не оборачиваясь, когда Виталий скривился от кислого вкуса во рту. «Casino de Marrakech» встретило их холодным блеском хрустальных люстр и пронзительным взглядом охраны в национальных костюмах. Киркоров шагал между столами с рулеткой, его золотая вышивка на футболке отражала свет, как доспехи, а пальцы нервно перебирали фишки — целое состояние, купленное за несколько минут у кассы. — Black, — бросил он крупье, не глядя, когда тот запустил шарик. Шарик стукнул о зеро с таким звонким щелчком, будто насмехался. Киркоров щурился сквозь дым сигары, не веря глазам — его стопка фишек уже почти исчезла, а Максим рядом пялился на крупье, как обезьяна на гранату. — Братан, ну это пиздец, — прошептал он, хватая Филиппа за локоть, но тот резко дёрнулся, чувствуя, как футболка прилипла к потной спине. — Red, — бросил Киркоров крупье, ставя стопку чипов на красное. Его пальцы в кольцах постукивали по бархату стола в такт музыке, доносящейся со сцены — странная смесь марокканских ритмов и французского шансона. Шарик прыгнул на зеро с издевательским звоном. — Сука! — Киркоров хрипло рассмеялся, глотая очередной стакан виски. Максим рядом захлопал ресницами, словно пытаясь понять магию рулетки, а Виталий уже пялился на танцовщицу в пайетках, облизывая губы. — Опять очко. Так же не бывает, — концертный директор тыкал пальцем в колесо, пока охранник не отодвинул его. — Очко я тебе дома порву, — процедил Киркоров сквозь зубы, швыряя остаток фишек крупье прямо в лицо. — А вероятность этого, сейчас посчитаю… Он шарил по карманам в поисках телефона, его потные пальцы скользили по экрану, но калькулятор выдавал лишь абсурдные цифры. — Если бы ты, сука, знал математику, то понял бы, что на 37 исходов вероятность выпадения зеро составляет 1 к 37, а двух зеро подряд… Он повернул айфон к Максиму, чей взгляд застыл в выражении собаки, которой объясняют квантовую физику. — 73 тысячных процента! Что даже меньше вероятности того, что ты, братан, когда-нибудь перестанешь быть дебилом! Слово «братан» вылетело с такой ядовитой интонацией, что даже Виталий нервно закашлял. — Добрый вечер, Филипп Бедросович, — голос Хаят прозвучал как холодный родник в душном зале казино. Киркоров резко обернулся, чуть не роняя стакан, и увидел её — в тёмно-синем закрытом платье, подчёркивающем статность, с золотым кулоном в форме сердца на шее. Её кудри были собраны в строгую причёску, а шрам над бровью белел при свете люстр. — Иншааллах, в следующий раз вам повезёт. Она мягко улыбнулась, кивнув на пустой стол с рулеткой, где крупье уже собирал последние фишки Киркорова. Филипп почувствовал, как его пальцы сами собой потянулись поправить волосы, он нервно провёл ладонью по голове, маскируя залысины, которые особенно заметны при свете хрустальных люстр. Хаят стояла перед ним, её глаза — два тёмных озера — скользили по его футболке с золотой вышивкой, идентичной тем, что были на Максиме и Виталии. Он вдруг осознал, что выглядит полным клоуном — эта «братская» униформа с любовниками, потный затылок, запах секса и алкоголя, въевшийся в кожу. — Мадемуазель Ламрини, — он произнёс её имя с нарочитой галантностью, словно перед ним не сокольничая с фермы, а королевская особа. Его акцент внезапно стал мягче, а жесты — сдержанными, без привычной театральности. Максим за его спиной неуклюже покашлял, но Киркоров даже не обернулся, его внимание было приковано только к Хаят. — Вы здесь… отдыхаете сегодня? — вопрос прозвучал глупо даже для его собственных ушей, но он не мог придумать ничего лучше, когда её присутствие буквально парализовало его мысли. Хаят слегка склонила голову, её золотой кулон мерцал при свете люстр. — Мой брат выступает сегодня, — она кивнула в сторону сцены, где заливался в микрофон мужчина в белоснежном костюме. Его голос лился, как мёд, переплетаясь с традиционными инструментами. — Рашид Ламрини, — произнесла она с гордостью, и Киркоров бросил беглый взгляд на площадку, где певец жестикулировал, заставляя публику аплодировать. Филипп вдруг почувствовал себя старым — не просто стареющим, а выцветшим на фоне её восточной свежести. — Я могу вас чем-нибудь угостить? Шампанское? Мартини? — спросил он, стараясь не смотреть на свой запотевший стакан с виски. Хаят покачала головой, её серьги-полумесяцы покачивались в такт музыке брата. — Я не пью, Филипп Бедросович. В её голосе не было упрёка, но он всё равно вспомнил свои обещания бросить алкоголь — те самые, что разбивались о стену каждой новой депрессии. — Тогда… чай? Кофе? — он нервно поправил футболку, чувствуя, как золотая вышивка царапает соски. — Апельсиновый сок, — улыбнулась Хаят, и Киркоров вдруг представил её среди апельсиновых деревьев — в садах, где он ещё не бывал. Она вежливо заказала напиток бармену на арабском, и Филипп замер, слушая её голос — мягкие гортанные звуки текли, как вода в оазисе. — Как же прекрасен этот язык, — пробормотал он себе под нос, переводя взгляд с её губ на стакан сока, который бармен поставил перед ней. — Я люблю песни Далиды, — вдруг выпалил он, будто этот факт мог объяснить его нелепую сущность. — Особенно «Salma ya salama», даже ремейк записывал… Хаят слегка наклонила голову, её кулон коснулся края стола. — Мой отец тоже её любит, — сказала она, и Киркорову вдруг захотелось немедленно познакомиться с её отцом-марокканцем, он сам не знал зачем — может, чтобы доказать себе, что где-то ещё существуют нормальные семьи. — Несчастная женщина, — Хаят провела пальцем по краю стакана, оставляя на стекле влажный след. — Далида пела о любви, а умерла от её отсутствия. Глаза её не опустились, не побежали в сторону — она смотрела прямо на Филиппа, и он вдруг почувствовал, как внутри него что-то обрывается, как будто эти слова сорвали невидимый крючок, на котором держалась вся его маска. — Она приняла снотворное и запила его виски, — продолжила Хаят, бросив взгляд на его стакан с идентичным напитком. — Оставила записку: «Жизнь для меня стала невыносимой». А ведь она была любима миллионами. Киркоров резко поставил стакан на стол, виски расплескалось по пальцам, оставив липкие янтарные капли. Он представил Далиду в её последние часы — одинокую в парижской квартире, с фотографиями былых возлюбленных на рояле, с пустыми флаконами на тумбочке. — Красота, — он закашлялся, поправляя цепь на шее, которая вдруг показалась ему петлёй. Его дети — Мартин и Алла-Виктория — мелькнули в сознании, словно последние якоря в этом шторме. Он никогда не оставил бы их с запиской, но мысль о том, чтобы просто исчезнуть без объяснений, иногда казалась единственным логичным выходом. Рашид Ламрини на сцене заливал горечь неудач Киркорова медовыми нотами своего голоса. Филипп сидел напротив Хаят, его пальцы нервно сжимали пустой стакан, а взгляд скользил по её строгому платью, закрывающему даже шею, обнажающему лишь тонкие запястья. Он вдруг представил её в белой одежде, как невесту, и тут же отогнал эту мысль — слишком чисто и невинно для старого развратника, каким он себя ощущал и был. — Я думал сегодня о соколах, — он начал невпопад, когда Хаят подняла глаза от стакана сока. — Они свободны. Взлетают так высоко, что земные законы для них — просто условность. Его голос звучал хрипло от виски, но вдруг стал мягче, почти задушевным. — Им неведом страх, что однажды кто-то приостановит их полёт, кто-то подрежет крылья… Он резко оборвал себя, вспомнив, как российские телеканалы дружно вырезали его из эфиров после очередного скандала, как отсутствие концертов медленно душило его финансово и морально. Максим у игровых автоматов пялился на то, как мужик в национальном костюме кормит банкнотами аппарат. Он потянул за рычаг, и аппарат замигал, завыл, закричал, а потом вдруг замолчал — ни выигрыша, ни проигрыша, будто машина просто сдохла от такой жизни. Максим заржал и толкнул Виталия локтем: — Бро, смотри, этот чел только что проебал всю зарплату за месяц! Виталик фыркнул, отхлёбывая из бокала с коктейлем что-то розовое и сладкое. — Филипп Бедросович, вы хотели бы послушать новую песню моего брата? — Хаят мягко кивнула в сторону сцены, где Рашид уже начал новую композицию — томную, медленную, пронизанную восточными мотивами. Его голос лился, как масло по шёлку, и Киркоров невольно закинул голову назад, вслушиваясь в текст, который он не понимал, но чувствовал кожей. Он вдруг представил себя на месте Рашида — молодого, красивого, с чистой репутацией и публикой, которая не шепчется за его спиной о пластике и нетрадиционной ориентации. — Ваш брат… очень талантлив, — пробормотал он, чувствуя, как его собственный голос звучит фальшиво даже для его ушей. За соседним столом Максим громко заржал, швыряя фишки в автомат, а Виталий уже пялился на танцовщицу в пайетках, облизывая губы. Хаят лишь слегка приподняла брови, но ничего не сказала — этот молчаливый упрёк был хуже любой насмешки. Киркоров резко обернулся и бросил в их сторону ледяной взгляд, но те, увлечённые игрой, даже не заметили. Он почувствовал, как его пальцы сами собой сжались в кулаки, оставив на ладонях следы от колец. Он избавится от них завтра же. Нет, сегодня. Сегодня же он избавится от всего, что делает его пошлым, как эти двое. Избавится от алкоголя, от наркотиков, от сигарет, от их липких рук на своём теле. Избавится от всего, что мешает ему взлететь, как сапсан. Избавится от всего, что мешает ему быть тем, кем он хотел бы быть в её глазах.