Нур Хаяти... Свет моей жизни

—Хаят, позвольте предложить вам прогулку по ночному Марракешу, — Киркоров произнёс это с осторожностью, какой не было в его голосе уже много лет. Его пальцы нервно перебирали золотое кольцо, когда он добавил: — Я столько раз бывал здесь, но так и не увидел города… только отели, съёмочные площадки да клубы. Составьте мне компанию? Он говорил мягко, почти застенчиво, и сам удивлялся этому тону, будто его привычная манера держаться растворилась в её присутствии. Хаят слегка наклонила голову, её золотой кулон мерцал при свете люстр. — Только после окончания выступления брата, — ответила девушка, указывая глазами на сцену, где Рашид заканчивал песню под бурные аплодисменты. — Я не хотела бы… Она не договорила, но Филипп понял: восточная скромность не позволяла ей гулять ночью с мужчиной без сопровождения. Её глаза — тёмные, как арабский кофе без сахара — скользнули по Максиму и Виталию, которые сейчас ржали, бросая фишки в автомат. — Ваши друзья тоже пойдут? — спросила она нейтрально, но Киркоров почувствовал, как его лицо заливает краска стыда. — Они вернутся в отель, — отрезал Киркоров, не глядя в сторону Максима, который сейчас что-то кричал своему братцу, размахивая бутылкой шампанского. Его голос звучал твёрдо, но без привычной театральности — скорее как приказ самому себе. — Если, конечно, не проиграют там всё до последнего дирхама, тогда, наверное, пойдут в бордель. Он тут же пожалел о последней фразе, когда увидел, как Хаят слегка напрягла плечи. Её шрам над бровью стал белее при резком свете люстр. Рашид Ламрини спускался со сцены под аплодисменты, его белоснежный костюм казался ослепительным пятном в полумраке казино. Хаят поднялась со стула, поправив складки платья, когда её брат приблизился к их столу. Рашид окинул Киркорова оценивающим взглядом, явно не понимая, что этот потрёпанный русский артист делает рядом с его сестрой. — Ассаляму алейкум, — произнёс он, протягивая руку Филиппу, который встал слишком резко, задев край стола и почти перевернув пустой стакан. — Киркоров Филипп Бедросович, народный артист, — он представился с неуместной помпезностью, чувствуя, как его пальцы скользят в рукопожатии из-за липкого виски на ладонях. Хаят что-то быстро шепнула брату на дариже, и тот, скривив губы, кивнул. Его взгляд скользнул по кольцу на пальцах Киркорова с неприличным словом, затем в сторону пьяных братьев, одетых в такие же футболки. — Я понимаю русский, — неожиданно сказал Рашид, заставляя Филиппа внутренне содрогнуться. — Вы — тот самый певец, который… Он сделал выразительную паузу, и Киркоров мысленно перекрестился и перебрал все свои скандалы — от розовой кофточки до истории с каменщиком. — Который был женат на Алле Пугачёвой? — закончил Рашид, и Филипп чуть не рассмеялся от облегчения. Если единственное, что знает о нём этот марокканец — это его брак с Примадонной, значит, всё не так плохо. — Да-да, — он поспешно кивнул, поправляя ткань футболки, будто мог прикрыть ею всю свою биографию: — Великая женщина, великий союз… Рашид вдруг резко обернулся к музыкантам и что-то крикнул на дариже. Один из них, смуглый паренёк со скрипкой, тут же снял с себя длинную джеллабу и передал Рашиду. — Наденьте, — коротко бросил тот, протягивая Филиппу коричневую шерстяную накидку с капюшоном. — В Марракеше ночью холодно. Киркоров машинально принял одежду, чувствуя грубую ткань под пальцами — она пахла дешёвым одеколоном и потом музыканта. Когда он накинул джеллабу, рукава оказались коротковаты, обнажая его запястья с татуировками, а подол едва прикрывал колени. Он выглядел как турист, купивший сувенирный костюм на базаре. Хаят слегка улыбнулась его нелепому виду, но тут же сделала лицо невозмутимым, будто не замечая, как короткие рукава джеллабы обнажают его татуировки с драконом и розой. Отвратительная пошлость, какую он когда-то считал красивой. Невероятно, до чего доходит человек от внутреннего одиночества, когда хочет заполнить внутреннюю пустоту хоть чем-то, даже дурацкими татуировками готов забить всё тело, дабы впечатлить первого встречного молодого качка. За ухом резко заныло — именно там, где красовался рисунок паутины, сделанный в порыве страсти к любовнику. Сеть должна была стать их парным кодом, символизирующим нечто романтическое, переплетение их душ, их судеб, их тел. Киркоров раньше представлял, как паук бы спускался с его шеи на косые мышцы живота Максима, где красовался идентичный знак, но теперь лишь ощущал, как эта паутина душит его самого. Филипп создал паутину, в которой сам же и запутался. — Куда собираемся, Филипп Бедросович? — Максим неуклюже подкатился к ним, размахивая почти пустой бутылкой, его глаза блестели мутным блеском. Виталий пристроился сбоку, явно ожидая продолжения веселья, но Киркоров лишь резко повернулся, и джеллаба на его плечах дрогнула, словно крылья раздражённого сокола, которые должны были вот-вот распахнуться. — Вы — в отель, — бросил он так холодно, что даже Хаят слегка отпрянула. — Посмотрите что-нибудь… интеллектуальное. Максим заморгал, будто услышал незнакомое слово. — Типа… документалку? — он неуверенно коверкал последний слог, и Филипп ощутил прилив стыда за то, что когда-то находил это милым. — Типа да, — он процедил сквозь зубы, замечая, как Рашид прячет усмешку. — BBC, National Geographic… Может, хоть что-то отложится в этих пустых черепных коробках. Ещё можешь озадачить себя вопросом — поискать альтернативы к слову «братан». Их, кстати, десятки. В книжечке под названием словарь. Его сарказм звучал как скрежет стекла по металлу. Виталий вдруг оживился, ткнув пальцем в телефон. — Я знаю! Я как раз недавно смотрел трансляцию батюшки Виссариона. Он такой мощный дядька… Он сейчас в Сибири, говорит, что мы все — семья завета! Он гордо поднял подбородок, будто выдал философскую мудрость. — Так что обращаться надо не «братан», а «посвящённый»! Его голос прозвучал настолько торжественно, что Киркоров, уже повернувшийся к выходу, замер на месте. Сначала его плечи лишь слегка дрогнули. Потом дрожь перешла в тихий хриплый смешок, который тут же сорвался в громкий, почти истерический хохот. Он смеялся так, что джеллаба сползла с одного плеча, обнажая татуировку с голубем на шее. — Посвящённый?! Боже мой, Виталий… — Киркоров схватился за живот, будто от боли, но это была боль смеха, той редкой истерики, что прорывается после долгого подавления. Он вдруг представил Виталика с его качковским телом и туповатым лицом, величающим его «о, посвящённый Филипп Бедросович!» Хаят стояла рядом, её пальцы слегка сжали край платья, когда Филипп закатывался хохотом, показывая все свои зубы. Она бросила взгляд на Рашида, который сжал губы в тонкую ниточку, явно оценивая эту сцену. — Посвящённый… — Киркоров вытер слёзы, его голос звучал хрипло от смеха и выпитого виски. — Боже, мальчик мой, ты хоть понимаешь, что такое семья завета? Хватит смотреть эту… трансляцию! Он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, но Виталик уже загорелся. — Он же чудотворец, Филипп, он говорит любить друг друга, вне зависимости от ориентации! Киркоров вдруг замер, его смех оборвался, как перерезанная струна. — Что ты сказал? — он медленно развернулся к Виталику, и в его голосе появилась опасная нота, которой не было даже в ссорах с Максимом. Виталик, не замечая перемены, воодушевлённо затараторил: — Да мы с Максом каждый месяц переводим десять процентов от зарплаты в общину! Батюшка Виссарион сказал, что… — Зарплаты? — Филипп перебил его так резко, что Хаят инстинктивно отступила на шаг. Его пальцы сжали ткань джеллабы, оставляя на ней морщины, будто следы когтей хищной птицы. — Вы… переводите… мои… деньги… этому шарлатану? Каждое слово падало, как камень в пустой колодец. — Вы совсем ебнулись? — сорвалось у него, и он тут же бросил взгляд на Хаят, которая демонстративно отвела глаза к сцене, где музыканты складывали инструменты. — Простите за мой язык, не сдержался. Максим заёрзал, пытаясь перевести стрелки: — Братан, ну ты же сам говорил, что тебе нравится, когда я благотворительностью занимаюсь! Помнишь, в Сочи я тем детям-инвалидам твой концерт организовал? Его пальцы нервно сжимали бутылку, оставляя на стекле отпечатки потных ладоней. Киркоров ощутил, как его собственные пальцы сжались в кулаки. — Благотворительность, — он прошипел, медленно приближаясь к Максиму, — это когда ты отдаёшь СВОИ деньги, Максим. Не мои. Не те, что я в тебя вбухиваю, чтобы ты не выглядел как бомж в моём и своём окружении. И тот концерт? Филипп резко выхватил бутылку из рук Максима, заставив того вздрогнуть. — Я заплатил за зал. Я пел бесплатно. Ты только раздал билеты, которые печатали на мои же деньги. Это не благотворительность, Максим. Это — пиар за мой счёт. Рашид кашлянул в кулак, нарушая натянутое молчание, и Хаят быстро перевела взгляд на брата. — Молодые люди, я помогу вам поймать такси до отеля, — сказал он, кладя руку на плечо Виталию с натянутой улыбкой. Филипп не успел возразить — Рашид уже уводил братьев, спасая их от гнева артиста, чьи ноздри раздувались, как у разъярённого быка. Хаят осталась стоять, её тенистые ресницы опустились, когда она тихо произнесла: — Вы читали «Унесённые ветром»? Киркоров моргнул, будто она бросила в него горсть песка. — Что? Его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Да… в юности. Он машинально поправил джеллабу, чувствуя, как его пальцы дрожат от невысказанной ярости. Хаят медленно повернулась к выходу, её кудри колыхались при движении. — Скарлетт говорила: «Я не буду думать об этом сегодня», — её голос звучал мягко, почти по-матерински, — «я подумаю об этом завтра». Вам стоит последовать её примеру. Филипп закусил губу, чувствуя, как слова Хаят проникают в него, словно холодный ветер сквозь щели в старом доме. Он кивнул, но в глазах его всё ещё бушевала буря. — Завтра, — повторил он глухо, будто пробуя это слово на вкус. Оно казалось ему одновременно и обещанием, и приговором. Он — человек, который всегда жил на разрыв аорты, между истерическим смехом и сценой в слезах, между показной щедростью и скупым расчётом. Его эмоции всегда были слишком громкими, слишком яркими, как эти дурацкие костюмы с пайетками, которые он носил на сцене, пытаясь прикрыть внутреннюю наготу. За почти 60 лет жизни он так и не научился контролировать свои эмоции, хоть и очень старался. Но как же она чертовски права! Завтра он разберётся с этими идиотами, когда острый гнев и разочарование перестанут застилать глаза и перерастут в равнодушие. Только равнодушие даёт настоящую силу, потому что оно делает человека неуязвимым. Он вдруг вспомнил сцену из «Унесённых ветром», где Ретт поворачивается к Скарлетт спиной со своей знаменитой фразой: «Честно говоря, дорогая, мне плевать». Как же он завидовал этому спокойствию. Если бы он только мог научиться так же равнодушно махать рукой на всех этих Максимов и Виталиев, которые цеплялись за него, как пиявки, отравляли и без того поганую жизнь. Хаят слегка прикоснулась к его рукаву, её пальцы едва коснулись грубой ткани джеллабы, но Филипп почувствовал этот жест, как удар тока. — Пойдёмте, — сказала она тихо, и её голос звучал, как прохладная вода в раскалённой пустыне его гнева.