Нур Хаяти... Свет моей жизни

Площадь Джамаа-эль-Фна встретила их хаотичным гомоном: заклинатели змей играли на дудочках, повара дымили над жаровнями, а где-то в темноте бубен бил в такт невидимым танцовщицам. Киркоров шёл, спотыкаясь о неровную брусчатку, запах лошадиной мочи смешивался с ароматом жареного миндаля. Хаят двигалась легко, будто её туфли знали каждый камень. — В чём концепция клипа? — спросила она вдруг, и Филипп почувствовал, как его мозг лихорадочно перебирал варианты ответа — от пафосного до пошлого. — Ну, представьте себе… — Киркоров сделал широкий жест рукой, и джелаба оголила его ключицу. Он тут же поправил одежду, будто поймал себя на чём-то неприличном. — Дворец в пустыне. Шикарный. Роскошный. Сокол в золотой клетке — символ моей славы, моей западни. Его голос внезапно сорвался на хрипоту, когда рядом завыл уличный музыкант. Филипп раздражённо взмахнул рукой, словно мог отогнать звук, но тут же замолчал, заметив, как Хаят прислушивается к мелодии. Рашид, шагавший сзади, вдруг подхватил мотив и пробормотал что-то на дариже. Музыкант улыбнулся и сменил напев. — Это свадебная песня, — пояснила Хаят, её пальцы слегка приподняли край платья, когда она переступала через лужу. — Она о том, как жених видит невесту впервые. Филипп скривился — идея чистоты и традиции казалась ему чуждой, привыкший к развратным вечеринкам и подпольным свиданиям, он не мог понять, как можно вступать в брак не зная человека. — Вы сказали — сокол в клетке, — напомнила Хаят, и её голос звучал мягко, но уверенно, словно она знала, что заставит его продолжить. Филипп взглянул на небо, где звёзды казались ближе, чем в Москве, и вдруг представил себя тем самым соколом — гордым, запертым, но всё ещё способным разорвать оковы. — Да, — он кивнул, ощущая, как его голос становится глубже, серьёзнее. — Я хочу подчинить его, научить возвращаться ко мне, выпускаю из клетки, но птица… она лишь кружит надо мной, будто смеётся. Рашид сзади пробормотал что-то на арабском, и Хаят улыбнулась, но не стала переводить. Филипп уловил в её взгляде что-то между снисхождением и искренним интересом. — А что потом? — спросила она, останавливаясь у лотка с соком бамбука. — Улетает? Киркоров на секунду задумался, глядя, как машина выжимает длинные стебли, оставляя после себя зелёную пену и труху. — Нет. Он… возвращается. Хаят подняла бровь, и шрам от когтя сокола придал её лицу лёгкий скептицизм. — Соколы не возвращаются, если их выпускают. Её голос звучал мягко, но уверенно, как будто она говорила об известном орнитологическом факте, а не разрушала его концепцию. Филипп почувствовал, как внутри него вспыхивает раздражение, но тут же погасил его. Вместо этого он взял стакан сока, который ей протянул продавец, и заплатил за оба, хотя Хаят и пыталась отказаться. — Это метафора, — пробормотал он, чувствуя себя глупо под её взглядом. Рашид засмеялся сзади и что-то быстро сказал по-арабски, но Хаят лишь покачала головой. Она подняла стакан с зелёным соком ко рту, и капля задержалась на её нижней губе, прежде чем она слизнула её кончиком языка. — Метафора… — повторила она задумчиво, ставя стакан на прилавок. — И в чём же она? Филипп вдруг осознал, что его концепция, которая казалась ему гениальной в пьяном угаре с режиссёром, сейчас звучит как дешёвый символизм. Он нервно провёл пальцами по голубю на шее, чувствуя, как подушечки скользят по выпуклым линиям тату. — Я… — начал он и замолчал, глядя на свои кольца, которые даже сейчас сверкали в свете фонарей. Одно движение — и он снял массивный перстень с надписью «FUCK», положив его на прилавок рядом с пустым стаканом. Хаят следила за его жестом, её брови чуть приподнялись. — Это первое, — сказал Киркоров глухо, — я снимаю всё. Пиджак, часы, кольца… Всю эту мишуру. Он потрогал золотую цепь на шее, будто проверяя, готов ли он расстаться и с ней. — Я остаюсь без образа. Голый. В прямом и переносном смысле. Рашид сзади фыркнул, но тут же сделал вид, что закашлялся, но Филипп продолжал, будто не слышал. — Я протягиваю руку. Я не приказываю ему, а просто жду. Я просто… стою. Он развернул ладонь вверх, и свет скользнул по его татуировке «KING» на пальцах, делая её похожей на шрамы. — И сокол садится, когда я уже потерял надежду. Когда я перестал заставлять подчиниться мне. Когда я снял с себя всё, что скрывало меня настоящего. Хаят молча наблюдала, как его пальцы медленно сжимаются в кулак, словно он держит в руке невидимую нить, связывающую его с этой птицей-призраком. Шум площади растворился в тишине между ними. — А потом? — спросила она, её голос прозвучал так, будто она уже знала ответ заранее. Филипп опустил руку, почувствовав, как золотая цепь на шее внезапно стала тяжёлой, как петля. — Потом он улетает, — пробормотал он, глядя куда-то поверх её плеча, в темноту, где мерцали огни лавок. — А я остаюсь один. Стою на крыше дворца. Пустота вокруг. Голос его дрогнул, и он резко отвернулся, будто испугался, что Хаят увидит что-то в его глазах. — В конце ещё добавим эффект, как наши силуэты сливаются в небе на секунду. И всё. Катарсис. Хаят переступила через разбитый глиняный кувшин у палаток с едой, её туфли мягко шаркнули по пыли. — Значит, вы всё-таки отпускаете его, — сказала она, не глядя на Филиппа, а разглядывая старую женщину, которая разрисовывала туристке хной витиеватый узор на руках. Киркоров фыркнул, поправляя джелабу, которая всё ещё норовила соскользнуть с плеча: — Ну, технически это же клип. В последнем кадре он должен улететь красиво, с пафосом. Это про любовь, славу… про то, что нельзя удержать силой. Про свободу. Он замолчал, увидев, как Хаят прикусила губу, словно сдерживая улыбку. — Что? — спросил он резче, чем хотел. Женщина с хной подняла на него глаза, но тут же опустила их, продолжив работу. — Ничего, — ответила Хаят, подбирая слова. — Просто… обычно люди хотят показать в клипе то, чего у них нет. Получается, вы признаётесь, что вы одиноки, не способны контролировать свою славу, и в довершение всего — несвободны? — Свободен лишь тот, кто ничего не боится потерять, — хрипло бросил Киркоров пафосную цитату, но тут же закашлялся, будто слова застряли у него в горле колючками от плодов берберских кактусов. Хаят замедлила шаг, пропуская мимо себя группу туристов с фотоаппаратами, и её плечо на мгновение коснулось его руки. Филипп почувствовал, как по его спине пробежал холодок, будто кто-то провёл по позвоночнику мокрым пальцем. — Неправда, — возразила Хаят, разглядывая витрину с медными чайниками, где их отражения расплывались в волнистом металле. — Человек, которому нечего терять — не свободен. Он опустошён. Её пальцы скользнули по краю подноса с эмалевыми узорами, будто проверяя его на прочность. — Разве сокол в вашем клипе свободен? Он улетает, но куда? В пустоту. Он всю жизнь был в золотой клетке — он не знает, как жить без неё. Филипп замер, ощущая, как её слова впиваются в него глубже, чем он готов был признать. Всю жизнь прожил в золотой клетке собственного имиджа, но теперь эта клетка вдруг казалась ему единственной защитой от пустоты. — Ты слишком умна для своего возраста, — пробормотал он, снимая золотую цепь и наматывая её на пальцы, словно пытаясь задушить собственные мысли. Хаят вдруг остановилась у узкой лавки, где старик в феске размешивал дымящийся котёл. — Попробуйте, — сказала она, протягивая Филиппу глиняную пиалу с коричневатым бульоном, где плавали тёмные спирали. Киркоров замер, разглядывая содержимое — улитки выглядели так, будто кто-то выкрутил их из раковин с особой жестокостью. — Фу, какая гадость, — буркнул он автоматически, но, встретив взгляд Хаят, сразу пожалел о своей реакционности. Она не моргнув поднесла пиалу к своим губам и с шумом втянула бульон. — Возьмите зубочистку, — посоветовала она, указывая на стаканчик с тонкими палочками. — Их нужно выковыривать. Рашид закашлялся, наблюдая за тем, как Киркоров неуверенно взял зубочистку и потыкал ею в улитку, словно проверяя, жива ли та. — Они уже мёртвые, — усмехнулась Хаят, и её глаза блеснули в свете фонаря, когда она вытянула очередную спиральку мяса. Филипп скривился, но под её насмешливым взглядом решительно поднёс зубочистку ко рту. — Мерзость, — пробормотал он, жуя, но тут же замер, ощущая неожиданную гамму вкусов — дым, травы, что-то минеральное. — Но… съедобная мерзость. Хаят рассмеялась, и этот звук, чистый и неожиданный, заставил Филиппа на мгновение забыть о противном ощущении слизистой текстуры во рту. — Вот видите, — сказала она, вылавливая очередную улитку, — даже то, что кажется мерзостью, может оказаться съедобным. Филипп задумался, глядя на свою пиалу, где бульон отражал огни площади, как кривое зеркало. Найдёт ли его кто-то когда-нибудь съедобным — со всей его мерзостью в багаже жизни? Он и сам себя уже еле переваривал. Все эти грязные скандалы, измены, случайные связи, пластика, алкоголь, суицидальные мысли, шрамы от разбитых отношений — кто станет копаться в этом, чтобы найти что-то стоящее? Быть улиткой, вывернутой из раковины… Рашид что-то сказал по-арабски, и Хаят ответила ему, кивнув на старика с котлом. — Филипп Бедросович, хотите чай? — перевела она, но Киркоров не сразу понял, что обращаются к нему, заблудившись в потоках своих мыслей. Он машинально кивнул, уже представляя, как сладкий напиток осядет на стенках его сосудов, забитых годами стрессов, жирной еды и алкоголя. После череды микроинсультов врачи запретили сахар, но он всё равно тайком пил газировку в гримёрках. Врачи запретили всё, но разве это когда-нибудь его останавливало? Старик разлил чай по маленьким стеклянным стаканам с узором из цветных завитков, и Филипп поймал себя на том, что изучает руки Хаят — её пальцы обхватили стакан так легко, будто он был сделан из воздуха, а не горячего стекла. Его собственные руки, покрытые татуировками и кольцами, казались ему сейчас неуклюжими, грубыми. Он сделал глоток, и сладкий мятный вкус обжёг язык, но это было приятно — как щипок, возвращающий к реальности. Рашид отошёл в сторону, заговорив по телефону, и Киркоров почувствовал внезапное облегчение от того, что они остались вдвоём с девушкой. Это было глупо — она ведь даже не смотрела на него, а разглядывала стакан, где мятные листья то поднимались, то опускались, будто исполняли медленный танец. Филипп нахмурился: когда в последний раз он просто пил чай с женщиной, не пытаясь её соблазнить, не думая о том, как бы скорее утащить в постель? Наверное, ещё с Аллой. — Вам нравится? — спросила Хаят, и он вздрогнул, будто пойманный на чём-то постыдном. — Да, люблю Марокко именно за этот вкус, — ответил он механически, в то время как его мозг лихорадочно искал объяснение странному теплу, расползающемуся по грудной клетке. Это был чай. Только чай. Ничего больше. Он сделал ещё глоток, и сладость обожгла ему язык, как напоминание — ты не мальчик, тебе пятьдесят восемь, хватит глупостей. Но когда Хаят засмеялась чему-то, что сказал Рашид, её глаза в свете фонарей стали похожи на тёплый дагмусский мёд, и Филипп вдруг представил, как бы её смех звучал у него в спальне, в полумраке, когда за окном рассвет… Он быстренько стряхнул эту похабную мысль, как пыль с пиджака, и тут же почувствовал, как глаза начинают слезиться. — Чёрт, — прошипел он, вытирая пальцем уголок глаза, где уже скопилась влага. — У меня аллергия. Целый день мучаюсь. Хаят повернулась к нему, её брови чуть приподнялись над шрамом. — На что? — спросила она, разглядывая его покрасневшие глаза. — Не знаю, — буркнул Киркоров, раздражённо моргая. — То ли на пыль, то ли на эти ваши цветущие кактусы. В Москве такого нет. Она кивнула, доставая телефон. — Ночью только дежурные аптеки работают. Позвоню жениху — он знает, где ближайшая. Её пальцы легко скользнули по экрану, а Филипп вдруг почувствовал себя старым дураком — из-за того, как его сердце неприлично ёкнуло при слове «жених». Он резко отвернулся, делая вид, что рассматривает ближайший ковровый ларек, где разноцветные узоры казались расплывчатыми через его слезящиеся глаза. Почему он вообще решил, что такая девушка свободна? Конечно, у неё есть кто-то. У всех есть кто-то. Кроме него. Чёрт, был бы он помоложе лет на тридцать… И что? Всё равно бы ничего не вышло. У Киркорова никогда не получалось ничего нормального. Семейная жизнь вся псу под хвост. Он предпринимал попытки быть в нормальных отношениях — и с женщинами, и с мужчинами — но всегда всё заканчивалось из-за его неуёмного эго. Ну как можно любить кого-то, если можно любить только себя? А ещё можно любить сцену и зрителей. Но зрители никогда не ответит взаимностью… и со временем они потеряют интерес к тебе, как клиенты в борделе к стареющей путане. Кстати, он бывал в борделях, и чем старше становился, тем больше нравилось именно там… А ещё больше нравилось платить молодым парням за их внимание, чтобы они хоть на полчаса притворились, что он им интересен не только как мешок с деньгами. Какой цинизм… но правда. Максим сейчас сидит в отеле со своим братцем и дрожит за своё место. А Филипп? Филипп дрожит, потому что Хаят сказала слово «жених», и оно вонзилось в него острее когтя сокола. Да, конечно, у неё есть жених. У всех есть кто-то. Кроме него. Чёрт, круг замкнулся. Какой идиотский ход мыслей. Рашид поставил перед Филиппом новый стакан чая со странной полуулыбкой. Киркоров поднял глаза и увидел в его взгляде что-то между насмешкой и пониманием. — Хаят говорит с Тареком, — сообщил Рашид, явно наслаждаясь моментом. — Хороший жених то? — спросил Киркоров с фальшивой небрежностью, делая вид, что ему неинтересно. — Очень, — кивнул брат Хаят, потягивая чай. — Фармацевт. Собственная аптека в центре. Порядочный. Из хорошей семьи. Филипп закашлялся, будто чай попал не в то горло. Он представил себе этого жениха — чистенького марокканского мальчика в белом халатике, который аккуратно раскладывает таблеточки по ящичкам и ни разу в жизни не пропустил пятничную молитву, а ещё он, наверное, никогда не изменял, не напивался в хлам и точно не участвовал в оргиях в VIP-ложе московских клубов. Конечно же, он идеальный муж для такой девушки, как Хаят. Неужели Киркоров хоть на секунду позволил себе мысли, что у него могут быть шансы? Какая глупость. Он слышал, как Хаят щебетала по телефону на арабском, её голос стал мягче, теплее. Даже её профиль в свете фонарей казался каким-то другим — нежнее, женственнее. — Тарек говорит, что аптека на улице Мулай Исмаил работает до утра, — сообщила Хаят, опуская телефон. Её пальцы ещё держали аппарат, будто не решаясь отпустить связь с тем, чей голос только что звучал в трубке. Филипп кивнул, слишком бурно, чтобы выглядеть естественно, и тут же пожалел об этом жесте. — Отлично, — пробормотал он, вытирая салфеткой слезящиеся глаза. — Куплю по дороге в отель.