Нур Хаяти... Свет моей жизни

Филипп ждал пять гудков, прежде чем положить трубку. Аллочка явно увидела его имя на экране и решила не поднимать — снова этот мерзкий подростковый бойкот, будто он не отец, а неизвестный номер из колл-центра. Он представил её в элитной школе на перемене, окружённой подругами, перешёптывающимися за спиной: — Опять отец твой звонит, ну чё он хочет? А отец ничего не хочет, доченька. Нахер этот папаша тебе вообще нужен? Да? Приехал бы с подарками, сумочками, деньгами — тогда другое дело. А звонить, чтобы сказать, что он в Марокко и ему одиноко — ну уж извините. Такого нам не надо. Злость пузырилась в груди, кислая и знакомая. Ну где он ошибся? Чем не угодил? Ведь дал ей всё — лучшие школы, лучших учителей, лучшие платья. А в ответ — холодок в трубке и «пап, я занята». Ну не было у него сил воспитывать их самому. Или было? Может, надо было бросить гастроли, карьеру, всё — и сидеть дома, как какой-то провинциальный учитель музыки? Тогда бы любили? Нет, тогда бы ненавидели за то, что не дал им того, что они имеют сейчас. Детям никогда не угодишь. Особенно если ты — Филипп Киркоров, а не простой смертный. Как не воспитывай, всё равно вырастут эгоистами. Или это он эгоист? Эгоист, который сейчас хочет услышать от родной кровиночки хотя бы «пап, береги себя»? Чёрт, ну почему они не могут просто прикинуться, что любят его? Ведь он же мастерски притворяется замечательным отцом перед камерами. Филипп набрал номер сына. Шансы, что Мартин возьмёт трубку, были выше — он всё же мягче Аллочки, хотя бы из вежливости ответит. После третьего гудка раздался голос сына: — Пап? Что-то случилось? Вопрос звучал так, будто нормальный звонок отца исключал саму возможность обычного разговора. — Нет, просто хотел узнать, как дела, — Киркоров сжал телефон так, что на экране поползли радужные разводы. На другом конце заскрипел стул — Мартин явно пересел куда-то подальше от друзей. — Нормально. Ты в Марокко? Филипп почувствовал, как его челюсть напряглась: сын следил за его сторис, но не написал ни слова. — Да, клип снимаю. Интересно тут… Он замолчал, осознав, что рассказывать нечего. О чём говорить? О том, как унижал любовника? О девушке-сокольничей, с которой ему точно не светит? — Пап, ты чего-то хочешь? — Мартин перебил его молчание практичным вопросом. Киркоров представил, как сын смотрит на часы, считая секунды до конца этого неловкого разговора. — Просто позвонил, — Филипп услышал, как его голос стал неестественно высоким, будто он пытался звучать «по-дружески». — Ладно, ты иди по своим делам. Он резко положил трубку, не дожидаясь ответа, и сразу же пожалел — теперь Мартин точно подумает, что что-то не так. Но что сказать? Что отец сидит в Марракеше, только что остался один и теперь не понимает, чем занять себя? Да они с Аллочкой переглянутся и решат, что у папы очередной кризис среднего возраста. Телефон зажужжал в руке — сообщение от Мартина: «Пап, всё ок? Мне через час на тренировку». Киркоров закусил губу. Даже в этом коротком тексте он прочитал скрытый смысл: «Не мешай, у меня своя жизнь». Он набрал ответ: «Всё отлично! Просто скучаю» — и тут же удалил. Слишком навязчиво. «Хорошо, не опоздай» — тоже не вариант, звучит как упрёк. В итоге отправил нейтральный смайлик и короткое: «Да. Удачи», чувствуя, как его пальцы дрожат от злости на самого себя. Поговорить было не с кем. А обсудить то, что день только начался, а уже всё говно, очень хотелось. Но проблема была ещё и в том, что тема была не из тех, что можно вынести на общественную повестку — не скрепно — мужик с мужиком, и даже для семейной беседы с подростками мало подходила — «да вот, папа ваш расстался с любовником, потому что папа ваш старый депрессивный урод, который решил вдруг, что он достоин чего-то светлого». Дети тут явно не советчики. А друзья завистливые сволочи, которые только и ждут, чтобы ты споткнулся. Скажут с жиру бесишься, найди другого мальчика. Вот и вся психотерапия. А я, может, вообще больше мальчиков не хочу. Может, я хочу… ну, не знаю. Да кого я обманываю! Конечно, хочу я мальчиков. Но не сейчас. Сейчас я хочу не чувствовать себя отбросом перед Хаят. Или чувствовать, но хотя бы не так сильно.

***

— Доброе утро, солнце моё, — отец Хаят поцеловал её в макушку, ставя перед ней тарелку с оливками. Утренний свет, пробиваясь через резные ставни, рисовал на столе узор, напоминающий птичьи следы. Мать разливала мятный чай, её славянская бледность контрастировала со смуглой кожей мужа. — Ты вчера поздно вернулась, — заметила она, не глядя на дочь. — Показывали с Рашидом площадь Джемаа-эль-Фна одному русскому артисту. Хаят потянулась за фиником, чувствуя, как брат закатил глаза. Киркоров не вызывал у него восторга. Отец, крупный мужчина с аккуратной сединой у висков, положил перед каждым по багету, тёплому и хрустящему. — Ты хорошо поступила, дочка, — сказал он, наливая себе чай. — Гостеприимство — наша традиция, каждый гость — это подарок. Кстати, кто этот артист? Он аккуратно распаковывал треугольник плавленого сыра La Vache qui rit, со смеющимся коровьим логотипом, и намазывал его ножом с закруглённым концом. Хаят заметила, как он делает это с особым удовольствием — отец обожал этот сыр с детства, и это была одна из его маленьких слабостей. Мать вдруг оживилась: — Не Алсу ли? Она мне нравится! Хаят покачала головой, улыбаясь: — Нет, мам, это Филипп Киркоров. Отец поднял бровь: — А, тот, что с Пугачёвой был? В семье Хаят все факты о российских знаменитостях сводились к этому — либо они были связаны с Пугачёвой, либо нет. — А мне Киркоров нравится, — неожиданно сказала мать. — В молодости он был очень красивый. Отец фыркнул: — На павлина похож. Хаят рассмеялась, но тут же замолкла, вспомнив последнюю ночь — Киркорова, сидящего в казино с пустым взглядом, его пальцы, сжимающие стакан. — Не похож, — сказала она. — Он… сокол. Только в клетке. Мать положила свою руку поверх руки Хаят. — Ты сегодня какая-то задумчивая, дочка, — мягко сказала она, поворачивая обручальное кольцо на пальце. — Что-то случилось? Хаят потянулась за очередным фиником, избегая прямого взгляда. — Нет, просто думаю о свадьбе, — ответила она, чувствуя, как Рашид тут же напрягся напротив. Отец поднял глаза от телефона, где изучал статьи с новостями о фармацевтическом рынке. — Тарек — хороший парень, — сказал он уверенно, отламывая кусок багета. — Его отец и я ещё в университете вместе учились. Их аптеки лучшие в округе Тарга. Он посмотрел на дочь, ожидая подтверждения, но Хаят лишь покрутила в пальцах косточку от финика. — Он добрый, — наконец сказала она. — Внимательный. Но… — Но? — переспросила мать, наклоняясь вперёд. Хаят увидела в её глазах тревожную искру — она знала, что дочь не склонна к сантиментам, и если есть «но», значит, есть проблема. Рашид фыркнул: — Но он толстый! Отец ударил его ложкой по руке. — Не говори так о будущем муже сестры! Хаят вдруг рассмеялась — это был первый раз, когда кто-то назвал Тарека «будущим мужем» вслух. Странно, она должна была чувствовать радость, но вместо этого в груди защемило. — Но я не уверена, что готова, — призналась она наконец, разглядывая узоры на скатерти. — Мы с ним… как брат и сестра. Отец положил телефон на стол и вытер пальцы салфеткой. — Любовь приходит после свадьбы, — сказал он уверенно. — Но вы же с мамой… — начала Хаят, но он перебил её, махнув рукой: — Мы — исключение. Тарек тебя уважает, его семья тебя уважает. Это главное. Мать кивнула, но Хаят заметила, как её взгляд скользнул в сторону, к фотографии их с отцом свадьбы — она в белом платье с открытыми плечами, он в строгом костюме, оба улыбаются так, словно только что открыли счастья. Рашид вдруг заёрзал на месте, словно сел на что-то острое. — Папа, ну ты же сам говорил, что если человеку некомфортно… — начал он, но отец резко поднял руку: — Сынок, не путай понятия. Дискомфорт — это когда ты не можешь принять человека. А сомнения — это когда ты ещё не попробовал. Он отломил кусок багета и макнул его в оливковое масло. — Через месяц после рамадана ты посмотришь на Тарека другими глазами. Лучше скажи мне, как прошла встреча с поставщиком датчиков GPS для птиц? Хаят почувствовала, как её плечи напряглись — отец мастерски переводил любую личную тему в деловую плоскость, чтобы избежать конфликта. — Доставили уже, папа, — ответила Хаят, ловко перехватывая нить разговора. Мать, заметив этот манёвр, покачала головой и дотронулась до руки дочери: — Ты уверена, что дело в Тареке? Или тебе кто-то другой… Отец резко закашлялся, будто подавился таблеткой Doliprane, которую только что проглотил от начинающейся головной боли. Рашид закатил глаза: — Ну вот, мам, началось. Тебе бы только драму разводить! Когда там уже о начале Рамадана объявят? — Завтра, если луну увидят, — отец переключился на французский, отхлебывая чай. Хаят ловила этот момент — папа всегда менял язык, когда хотел избежать споров. — Тарек уже договорился с лядулем о дате? — продолжил он, переводя взгляд на жену. Мать закатила глаза на его уход в практичность. — Дочка не уверена, а ты про нотариуса! Рашид вдруг хлопнул ладонью по столу, рассыпав финики. — Пап, ты же сам рассказывал, как отказался от свадьбы с Фатимой, потому что «сердце не лежало» и женился в тайне от семьи на русской в СССР! Отец замер с куском багета у рта, словно обнаружил в нём живого скорпиона. Мать медленно опустила стакан, её глаза расширились — это был запретный семейный сюжет. Хаят почувствовала, как воздух на кухне загустел. — Сынок, это было другое время, — отец положил багет на тарелку, пальцы его слегка дрожали. На стене за его спиной висели часы с кукушкой — подарок тёщи из России, кукушка давно замолчала, но механизм всё ещё тикал, отсчитывая секунды неловкого молчания. — Ты прав, я отказался от Фатимы. Но это стоило мне десяти лет разрыва с семьёй. Он потянулся за стаканом воды, но рука дрогнула, и вода пролилась на скатерть, оставив тёмное пятно, похожее на континент на карте. — Я просто хочу, чтобы Хаят была счастлива, — добавил он тише, вытирая воду салфеткой, которая тут же размокла и порвалась. Мать встала и обняла его сзади, положив подбородок ему на плечо. — Мы все этого хотим, — прошептала она, глядя на дочь. Хаят опустила глаза, чувствуя, как её щёки нагреваются. Впервые она осознавала, что её брак с Тареком — не просто её судьба, а ещё и мечта родителей, их надежда на продолжение семейного дела. Отец вздохнул и взял её руку в свои. — Дочка, ты свободна в своём выборе. Но помни, что иногда любовь — это не огонь, а тёплый уголь. Он не обжигает, но греет дольше. Рашид закашлялся, отодвигая тарелку: — Ладно, я пошёл. Репетиция в десять. Он встал, но задержался у двери, глядя на сестру. — Хаят, а если бы тебе сказали — можешь выбрать любого мужчину в Марракеше… Ты бы выбрала Тарека? Отец вздохнул, собирая крошки со скатерти в ладонь: — Не задавай глупых вопросов. Хаят промолчала и подняла глаза к потолку, где в углу плела паутину маленькая серая паучиха. Она всегда была немного суеверной — паук в доме к добру, но сегодня его присутствие почему-то вызвало странный тревожный импульс в груди. В этот момент её телефон завибрировал — сообщение от Тарека с вопросом, не хочет ли она присоединиться к нему на обед у его родителей, когда закончит работу. Хаят машинально провела пальцем влево, отложив ответ на потом, и в этот момент паучиха вдруг сорвалась с паутины и упала прямо в её чай. В отеле Киркоров, собираясь на соколиную ферму, вдруг ощутил резкий зуд на шее. Он поднёс руку к коже, ощупал выпуклые линии татуировки — паук с распростёртыми лапами, спускался вниз по паутине. Тату чесалась так, будто кто-то водил по ней горячей иглой. Он поймал собственный взгляд в зеркале — зрачки сузились, брови сдвинулись. — Чёрт… — прошептал он, скребя ногтем по воспалённой коже. В этот момент телефон завибрировал — сообщение от Хаят: «Филипп Бедросович, вы сегодня приедете для работы с Фаруком? Лучше утром, пока не жарко». Зуд усилился. Проклятое Марокко, проклятая аллергия, уже и на кожу перешла. Он быстро ответил девушке и распахнул шкаф, уставившись на десяток рубашек, словно перед важнейшим концертом жизни. Первая — тёмно-красный шёлк с вышитыми золотом пчёлами — выглядела слишком театрально, словно костюм для оперетты. Вторая, молочная в стиле ренессанс с рюшами на груди, напоминала ему образ молодого Вертера. А выглядеть как герой Гёте, покончивший жизнь самоубийством от несчастной любви к Лотте, сегодня казалось дурным предзнаменованием. Хотя Филипп и любил показной романтизм и меланхолию. Быть вечным нытиком, страдающим от неразделённых чувств и неспособности приспособиться к реальному миру, так похоже на него. — Влюблённый и безумно одинокий, — прошептал он, вспоминая свою песню. — Чёрт возьми… — выругался Киркоров, сжимая в кулаке малиновую рубашку с вышитыми золотом арабесками. Он развернул её перед зеркалом, прижимая к груди, но тут же швырнул на кровать. Слишком броско. Слишком… по-киркоровски. В глубине шкафа завалялась простая белая рубашка из тонкого льна — подарок Максима прошлым летом в Милане. Он примерил её, застегнув лишь три нижние пуговицы, чтобы открыть татуировки на груди. В зеркале отразился странный гибрид — половина поп-звезды, половина приличного мужчины. Пойдёт. Какая ирония — надевать подарок бывшего любовника, чтобы произвести впечатление на девушку, которая даже и не посмотрит в сторону Филиппа. Он затянул пояс бишта — белого марокканского плаща с золотой вышивкой по краям — и поправил складки, чтобы ткань лежала идеально. В зеркале перед ним стоял странный персонаж: не то арабский шейх, не то гомосексуальный викарий из дешёвого британского сериала. — Боже, я выгляжу как китчевый священник из гей-порно, — фыркнул он, но всё же не стал снимать. Хаят оценит местный колорит. Или посмеётся. В любом случае — реакция.