Нур Хаяти... Свет моей жизни

— Ты куришь, когда нервничаешь? — спросил наконец Киркоров, наблюдая, как Хаят морщится от каждой затяжки. Она покачала головой, её кудри колыхнулись на ветру. — Нет. Вообще не курю. Она задумалась, сжимая фильтр между пальцев. — Захотелось понять, почему люди это делают. Филипп фыркнул: — И что, поняла? Хаят пожала плечами: — Пока только поняла, что вкус отвратительный. Они стояли в молчании, слушая крики соколов в вольерах. Киркоров почувствовал, как никотин мягко плывёт по его венам, притупляя острые углы тревоги. — Я люблю этот момент, самой первой затяжки, — признался он, наблюдая, как Хаят морщится от дыма. — Дальше можно и не курить — достаточно этой первой секунды, когда весь мир становится мягче, это как первая волна оргазма. Он замялся, поймав её взгляд. — Ладно, не буду похабничать. Хотя ты же взрослая девушка. Хаят закашлялась, выдыхая дым. — Ваши пошлости меня не шокируют, Филипп Бедросович, — она щурилась от дыма, но не бросала сигарету. — Но если вы сравниваете курение с оргазмом, значит, у вас был очень плохой секс. Киркоров застыл с полуоткрытым ртом, затем расхохотался так громко, что в вольере забеспокоились птицы. — Боже мой, ты что, свечку держала? — выдохнул он, вытирая слезы. — Да со мной секс настолько хорош, что люди плачут от счастья! Забыть не могут годами! Он сделал паузу, оценивая её реакцию на свою браваду — но Хаят видимо решила довести провокацию до конца. Она прищурилась, медленно выпуская дым ноздрями: — От счастья? Может, это слёзы разочарования? Филипп залился смехом, чувствуя, как напряжение последних дней растворяется в этом абсурдном диалоге. — Ох, деточка, я бы дал тебе мастер-класс, но боюсь, твоя невинная душа не выдержит такого удара по психике, — проворчал Киркоров, затушив сигарету о камень. — Не тряси рукой — пепел разлетается. Он вдруг добавил это, когда Хаят неловко махнула кистью, и рассыпавшиеся угольки упали ей на рукав. Он машинально взял её запястье — её кожа была прохладной даже в этот зной. — Щёлкаем по фильтру вот так, видишь? Его большой палец скользнул по её указательному, демонстрируя движение. Хаят покорно кивнула, но Филипп не сразу отпустил её руку — она казалась такой хрупкой в его ладони, такой... живой. — Вы, мужчины, умеете превратить любое действие в намёк на секс, — Хаят закатила глаза, но её пальцы всё ещё дрожали в его руке. Она попыталась стряхнуть пепел на этот раз сама — и снова промахнулась. — Вам, женщинам, это нравится, — парировал Киркоров, отпуская её запястье с неохотой. Он отметил про себя, как её ноздри слегка раздулись от раздражения, и это почему-то его забавляло. Хаят бросила сигарету на песок и растоптала её носком сандалии с остервенением, которого он от неё не ожидал. — Что вы знаете о женщинах, Филипп Бедросович? Вас интересуют исключительно мужчины. — Что за глупости, милая? Откуда у тебя такие мысли? Киркоров фальшиво рассмеялся, но внутри его скрутило от резкого осознания: а если все думают так же? Никто же в адеквате не поверит, что мужчины на его содержании — просто концертный директор и его брат. Если, конечно, не считать всех сумасшедших фанатов, слепых как кроты, верящих в его неземную любовь к Пугачёвой даже спустя двадцать лет после развода. Алла Борисовна безусловно личность выдающаяся, но какой же это был ад — жить с ней в одном доме, терпеть её характер, её властность, её придирки к его внешности... До сих пор вспоминал с содроганием и... любовью. И тем не менее — лучше уж слыть неудачным мужем Примадонны, чем геем в стране, где гомофобия возведена в ранг национального достоинства. Филиппу нравилось думать, что он скрытен, что он мастер маскировки, что он может танцевать на грани, но никогда не переступить черту в глазах общества. А как же хорошо удавалось играть словами: «партнёр» — ну конечно же по бизнесу, кто бы сомневался? Все мы «партнёрами» стали после девяностых, когда МММ гребла деньги лопатой, а Лёня Голубков с экрана обещал всем «райские кущи». Он тоже был таким же Лёней Голубковым — улыбался с экрана, обещал людям сказку и сам верил в нее. А потом дрожал от страха, что кто-то догадается, что его интересуют не только женщины, и карьере конец. Да всему конец. — Так что за чушь ты несёшь? Киркоров сделал вид, что смертельно оскорблён. Хаят смотрела на него без осуждения, но и без иллюзий: — Филипп Бедросович, я же видела, как вы общаетесь с сопровождающими вас мужчинами. Она подобрала слова тактично, но его внутренности скрутило в тугой узел. — В Марокко это не проблема, — она пожала плечами. — Здесь мужчины целуются в щёки при встрече, держатся за руки на улицах — никто не делает далекоидущих выводов, мы считаем это проявлением дружбы. Но вы-то русский. Она произнесла это мягко, но её взгляд был пронзительным — будто видела его насквозь, эту вечную ложь, которую он сам себе втюхивал годами. Киркоров резко отвернулся, разглядывая узоры на стене фермы — завитки арабской вязи казались сейчас насмешкой над его запутанной жизнью. — Я не русский. Но это не важно. Хотелось уцепиться за эту формальность, затянуть длинный монолог о своих болгарских корнях, армянской крови, о том, что он вообще-то космополит, гражданин мира... Но вместо этого он просто выдавил: — Я не гей. Я в равной степени люблю и женщин, и мужчин. Стало легче — будто с души сняли камень, который носил годами. Но тут же пришла паника: он только что признался в этом вслух почти незнакомой девушке. Даже друзья-то не знали всей правды. — Бисексуал? Хаят произнесла это слово так естественно, будто обсуждала погоду, и Киркоров невольно рассмеялся. — Откуда в такой чистой девочке знания о таких грязных вещах? Он хотел, чтобы это прозвучало как шутка, но голос дрогнул. — Нет, деточка, пансексуал. О таких слышала? Хаят покачала головой, её брови сомкнулись в милой растерянности. Филипп почувствовал странное облегчение — её невежество в теме сексуальных ориентаций было трогательным, как детский лепет. — Пансексуал? Значит, ты любишь всех? Она спросила это прямо, без тени осуждения, и Киркоров вдруг представил, что если бы все люди были такими — мир стал бы гораздо проще. Он потянулся за новой сигаретой, чтобы выиграть время — пальцы слегка дрожали, но Хаят сделала вид, что не замечает. — Не всех подряд, — он фыркнул, выпуская дым в сторону от её лица. — Просто... пол для меня не имеет значения. Для меня нет разницы, кто передо мной — мужчина, женщина, небинарный человек... Главное — личность. Хаят склонила голову набок, её кудри колыхнулись, как крылья взлетающей птицы. — Но это же прекрасно, — её голос звучал искренне, и Филипп невольно застыл с сигаретой на полпути ко рту. Она продолжила, не замечая его реакции: — Любить человека за то, кто он есть, а не за... форму его тела. Киркоров фыркнул, выпуская дым кольцами — он никогда не слышал такой наивной и в то же время точной формулировки. — Форма тела имеет значение, деточка, — он провел рукой по своим кубикам пресса под рубашкой, привычно позируя. — Чья бы форма это ни была. Хаят рассмеялась — ее смех напомнил ему звон колокольчиков на ветру. — Вы говорите так, будто люди — это куклы для вашего удовольствия. Киркоров задумчиво выпустил дым в сторону: — Я предпочитаю думать о себе как о ценителе искусства. Я творческий человек, мне нужна красота. Мне нравится ее... коллекционировать, прикасаться к шедеврам. Я люблю собирать разное — одежду, часы, картины, людей... Он посмотрел на нее оценивающим взглядом, будто пытался представить, каким бы бриллиантом в его коллекции стала Хаят — чистая, недоступная, с этим странным сочетанием восточной мудрости и русской интеллигентности. Она бы заняла почетное место рядом с Аней Нетребко и тем хрупким пианистом из Нижнего Новгорода... Какие же пальцы у него были, боже... Филипп резко оборвал поток воспоминаний — Хаят смотрела на него с такой беззащитной прямотой, что ему вдруг стало стыдно за свои мысли. — Вы говорите о людях как о вещах, — она произнесла тихо, и её голос странно дрогнул. — А они ведь чувствуют. Киркоров замер, ощущая, как его самоуверенность тает под этим простым замечанием. — Я очень хорошо знаю, что они чувствуют, — он провёл языком по сухим губам. — Я чувствую всё в десять раз острее. Всё через себя пропускаю. Я эмпат. Может, поэтому и спасаюсь алкоголем, чтобы хоть немного... Он махнул рукой, не договаривая. Хаят вдруг опустилась на каменную скамью рядом с Киркоровым, её плечо едва коснулось его локтя — этого было достаточно, чтобы он почувствовал электрический разряд по всей спине. — Вы не проголодались, Филипп Бедросович? — спросила она, разглядывая его профиль с любопытством, словно пыталась разгадать, что скрывается за маской артиста. — Мой жених... Тарек... пригласил меня на обед к своим родителям. Она произнесла это с такой гримасой, будто говорила о предстоящем удалении зуба. Киркоров прищурился, почувствовав внезапный прилив ревности — странной, почти отцовской. — Ну и замечательно, деточка, семейные узы укреплять надо, — пробормотал он, автоматически переходя на публичный, неестественно бодрый тон. — Сходите со мной? Хаят произнесла это так неожиданно, что Киркоров даже кашлянул от затяжки. Пепел посыпался на его дорогие кроссовки, но он даже не заметил. — Ты серьезно? Зачем мне эта семейная... Он жестом показал нечто аморфное, представляя скучный обед с традиционной марокканской семьей, где его будут разглядывать как диковинную зверушку. — Ну как же? Вы же, наверное, никогда не пробовали настоящий кус-кус? Хаят подчеркнуто улыбнулась, её глаза сверкнули хитростью, будто знала, что попала в его слабое место. Киркоров замер с сигаретой на полпути ко рту, его желудок предательски заурчал. Он действительно обожал хорошо поесть — особенно чего-то экзотичного, чего нельзя было найти в Москве. — Кус-кус? Он причмокнул губами, представив золотистые крупинки с бараниной и пряностями. — Ел я ваш кус-кус в прошлом году, подавали с шафраном в La Mamounia. — В отеле? Хаят перебила его с насмешкой. — Это не кус-кус, а детское пюре для туристов. Она встала, разглаживая складки на рубашке. — Мама Тарека готовит его по семейному рецепту — крупа перетирается с маслом вручную между пальцами, бульон томят три часа с овощами и специями... Она заметила, как Киркоров подавился слюной, и улыбнулась. — Ну... Соблазнила? Филипп затушил сигарету о камень с таким видом, будто совершал подвиг. — Соблазнила, соблазнила, и не только кус-кусом, — пробормотал он, смачно облизывая губы. Хаят фыркнула: — Ох уж эти русские мужчины — всё у них с двойным дном. Киркоров поднял брови: — Я же сказал — не русский я. Они переглянулись и одновременно рассмеялись — странное, почти интимное чувство возникло между ними, зарождающейся дружбы или чего-то большего. — Ладно, поехали к твоему... этому... к жениху, — он сделал паузу перед словом, словно пробуя его на вкус и находя прогорклым. — Но только ради кус-куса. Хаят рассмеялась, запрокинув голову — ее шея выглядела такой хрупкой, что Филипп невольно представил, как мог бы обхватить ее ладонью в порыве страсти. Это был чисто эстетический порыв, как перед статуей в музее. Почти. — Спасибо, Филипп Бедросович. Вы спасли меня от смертной скуки. Она протянула руку, чтобы помочь ему подняться. Киркоров заколебался на секунду — его колени хрустнули, но взяться за ее пальцы было бы признанием слабости. Он резко вскочил сам, поправляя рубашку. — Филя я, хватит уже этого Бедросовича. Можешь звать меня просто Филипп.