Нур Хаяти... Свет моей жизни

— Давай помогу, деточка, — Киркоров протянул руку, когда Хаят неуклюже поднималась в высокий салон Лэнд Крузера. Она отмахнулась, но он всё же ухватил её за локоть. — Я же джентльмен, — усмехнулся он, подсаживая её с преувеличенной галантностью. Хаят плюхнулась на кожаное сидение, закатив глаза. — Джентльмены не называют женщин «деточками», — парировала она, но уголки её губ дрогнули. Киркоров сел рядом, широко расставив ноги — привычка, которую он подхватил от Максима и его пацанов. Теперь она казалась ему пошлой. Этот дурацкий мачизм, который он годами копировал, чтобы казаться «нормальным». Как будто раздвинутые колени делают тебя мужиком. Хаят, казалось, читала его мысли. Она заметно отодвинулась и нарочито сложила руки на коленях, демонстративно сомкнув ноги. Водитель — местный парень в костюме с крупными пуговицами — бросил взгляд в зеркало заднего вида, когда Киркоров завалился на сиденье рядом с Хаят. — Объясни ему, мадемуазель Ламрини, куда едем, — Филипп жестом показал на водителя, но сам не отрывал взгляда от Хаят. Она быстро назвала адрес. Киркорову нравилось наблюдать, как она говорит по-арабски — её губы складывались в непривычные формы, а низкий, певучий голос звучал как музыка. — Научи меня паре фраз, — он вдруг попросил, когда машина тронулась. Хаят подняла бровь: — Каких именно? «Где туалет» или «Сколько стоит этот ковёр»? Киркоров рассмеялся, покачивая головой — её дерзость его забавляла. — Нет, что-то более… романтичное, — он закатил глаза, изображая поэтический порыв. — Ну, например, «Ты в моём сердце», или что-то в этом духе. Вдруг я захочу познакомиться с кем-то в Марракеше? Филипп безусловно желал подцепить кого-то здесь, возможно даже из съёмочной группы, чтобы не тратить ценное время на хождение по свиданиям. Любовник или любовница под рукой всегда удобнее, чем сгорать от нетерпения в ожидании следующей встречи. Именно поэтому Филипп любил заниматься кумовством в своём окружении — это позволяло ему быстро получать желаемое без лишних церемоний. Назначить любовника фотографом, даже если тот только вчера узнал, где кнопка спуска затвора, было гениальным решением по мнению Филиппа. Максим же получил работу концертного директора исключительно благодаря своему крепкому телу и податливости в постели, а вовсе не организаторским способностям, что можно было понять только взглянув на его профиль в инстаграме — ничего, кроме фотографий из тренажёрного зала и пошлых подписей к постам. Киркоров отметил, что мысли его вновь закрутились вокруг Макса, а это означало, что срочно требовался приятный незнакомец, способный заглушить эту ноющую пустоту после разрыва с любовником. Филипп уже представил, как соблазнит какого-нибудь марокканского осветителя на съёмочной площадке — горячего, смуглого, с выразительными бровями. Связь с иностранцем особенно привлекала: никаких обязательств, никаких осложнений в будущем, только страсть на пару ночей. Он купит внимание красивыми жестами и дорогими подарками, получит своё и вычеркнет его из памяти, как десятки других. В конце концов, он Филипп Киркоров — он мог позволить себе любую прихоть. Но сейчас его внимание целиком занимала Хаят, хотелось пококетничать с ней, испытать её границы, посмотреть на её реакцию на его привычные игры. Девушка скривила нос, но её глаза смеялись. — Ты хочешь узнать, как сказать: «Ты в моём сердце» на арабском? Она провела пальцем по стеклу, рисуя невидимые узоры. — Анти ф кальби, — произнесла она медленно, растягивая слова, как карамель. Киркоров повторил за ней, исковеркав фразу так, что Хаят засмеялась, поправляя его. — Ты сказал «собака», а не «сердце». Скажи: кальби. Филипп закатил глаза, но произносил снова и снова, старательно выговаривая гортанный звук «кх», пока Хаят не кивнула одобрительно. — А теперь скажи «анти ф кальби» целиком, — Хаят подтолкнула его локтем, словно школьный учитель, уставший от нерадивого ученика. Киркоров вздохнул, но подчинился — её энтузиазм был заразителен. — Анти… ф… кальби, — выдавил он, чувствуя себя идиотом. Хаят захлопала в ладоши. Они флиртуют или она просто смеётся над ним? Филипп не мог решить, но ему нравилось и то, и другое. — У тебя всё равно не получается правильно, — Хаят склонила голову, прикрыв рот ладонью, но смех выдавал её через пальцы. Лэнд Крузер мягко покачивался на разбитой дороге, а Филипп, упершись локтем в подлокотник, смотрел на её длинные ресницы — они отбрасывали тень на скулы, когда она смеялась. — Но в Марокко все любят печенью, а не сердцем, — продолжила она, вытирая слезинку. Киркоров хмыкнул, прикрыв глаза — этот дурацкий язык с его гортанными звуками напоминал ему детство в Болгарии, когда соседи-турки ругались через забор. — Бред какой-то. Как можно печенью любить? Вот у меня печень уже ничего не любит, кроме карсила, — он постучал пальцами по животу, где под льняной рубашкой скрывалась татуировка. Хаят фыркнула: — В нашей культуре печень — это вместилище любви и заботы. А сердце… — она приложила ладонь к груди, — оно для гнева и страсти. Филипп задумался, глядя в окно на мелькающие пальмы. Ему вдруг захотелось, чтобы кто-то полюбил его печенью — этим изношенным органом, который он годами травил виски и снотворным в конских дозах. В голове вертелся вопрос: «А кто вообще любит меня? По-настоящему?» Хаят, словно уловив его настроение, неожиданно положила руку ему на плечо. — Слово «печень» — это «кбида» по-арабски. Попробуй повторить. Она говорила мягко, без привычной насмешки. Киркоров повернулся к ней, ощущая тепло её ладони на плече. — Кбида, — пробормотал он, пытаясь скопировать её произношение. Хаят одобрительно кивнула, и в этот момент машина въехала в узкий переулок, где стены домов почти касались боков Лэнд Крузера. Водитель ловко лавировал между разваленными фруктовыми лотками и детьми, играющими с пустой банкой. — Так вот, — Хаят продолжила, когда автомобиль замедлил ход перед высокими резными воротами, — если захочешь признаться кому-то в любви, скажи: «кбида дьяли» — «ты моя печень». Филипп рассмеялся, но тут же почувствовал странный ком в горле. — Боже, какие дурацкие выражения у вас тут, — сказал он, чтобы скрыть смущение. — Ты уверена, что люди не подумают, будто я ищу донора для трансплантации? Хаят фыркнула, поправляя выбившуюся прядь волос за ухо — её серьги-кольца позванивали при каждом движении. — Ты смешной, когда пытаешься быть циничным. Но к гепатологу тебе всё же стоит сходить, если первое, что приходит тебе в голову при упоминании печени — это её трансплантация, — она ткнула пальцем в его бок, прямо под рёбра, и Киркоров фальшиво застонал, хотя прикосновение было почти нежным. Ворота распахнулись, и машина въехала в просторный двор, выложенный мозаикой из голубой и бирюзовой плитки. Вилла поражала контрастом традиционной архитектуры и современной роскоши — резные арки соседствовали с панорамными окнами, а фонтан в виде пятиконечной звезды журчал посреди бассейна с подсветкой. Киркоров присвистнул, оценивая масштаб: — Это фармацевты так живут? Может, мне тоже аптеку открыть? Хаят толкнула его локтем. — Не получится. Здесь хорошая аптека — передаётся по наследству. Семья Тарека владеет несколькими. Между конкурентами дистанция — минимум 300 метров и строгий фармацевтический синдикат. Она произнесла это с таким знанием дела, что Филипп засмеялся: — Ах, вот почему ты за него замуж собралась! Хаят сделала вид, что не слышит, но Киркоров уже завёл разговор о том, как бы сам организовал сеть аптек под брендом «ФилФарма» с собственной линейкой витаминов «Health of King» и презервативов со вкусом кока-колы. Девушка скривила нос, но посмеялась. Народный артист любил заниматься реализацией идиотских идей, которые приходили ему в голову, и сейчас он решил, что как только вернётся в Москву, он обязательно займётся производством витаминов. В своей голове он уже представлял упаковку в чёрно-золотых тонах, свою фотографию на банке, где он будет выглядеть как вечно молодой бог здоровья. Главное — правильный маркетинг: «Health of King. Твоя королевская форма.». Хаят, наблюдая за его задумчивым выражением лица, спросила: — О чём фантазируешь? Филипп, не сдержавшись, выпалил: — Витамины! С моим лицом! Хаят рассмеялась, качнув головой: — Ты точно болен. Но не витаминами это лечится. Киркоров только махнул рукой — она не понимала гениальности его замысла. Машина остановилась у резного входа, и Хаят потянулась к ручке двери. Выходить из автомобиля ей помогал уже не Киркоров, а сам Тарек — пухлый, с добрыми глазами и щетиной, подчёркивающей второй подбородок. Он с трепетом обнял Хаят, но его взгляд скользнул по фигуре Киркорова с плохо скрываемым любопытством. Филипп скривился — этот аптекарь выглядел так, словно никогда не отказывал себе в сладостях, а его брюхо выпирало из-под рубашки, как перезрелый плод. Киркоров самодовольно втянул живот, поглаживая ладонью свой рельефный пресс. В такие моменты он абсолютно забывал, что ещё пять лет назад сам выглядел как раздутый мешок, пока не выложил состояние на липосакцию и абдоминопластику. Он даже не мог застегнуть джинсы без помощи ассистентов — его впихивали в них, как колбасу в оболочку, как фарш в кишку, а он стоял, задрав голову, весь потный, и кричал что-то про «не тот размер». — Филипп Бедросович, разрешите представить — Тарек Аль-Фаси, — Хаят произнесла с подчёркнутой формальностью, но её глаза смеялись. Киркоров кивнул, протягивая руку с привычной царственной снисходительностью, но Тарек вместо рукопожатия неожиданно прижал ладонь к груди — жест, который Филипп сначала принял за сердечный приступ. С его-то весом — не удивительно. — Большая честь! — Тарек заговорил на чистом русском, чем мгновенно ошарашил Киркорова. — Я в России учился — Астраханский медицинский, фармацевтический факультет. Все ваши хиты знаю! Филипп медленно опустил невостребованную руку, ощущая себя дураком перед этим добродушным толстяком. Тарек, ничуть не смущаясь, продолжал улыбаться, поправляя очки на переносице — они съезжали из-за испарины. — Вы знаете русский? — Киркоров моргнул, будто перед ним внезапно заговорил холодильник. Хаят, стоявшая между ними, прикусила губу — её плечи слегка подрагивали от сдерживаемого смеха. — Все фармацевты в Марокко знают русский, — парировал Тарек, с хрустом разминая шею. — Мы в России образованием обзаводимся, а потом домой возвращаемся — работать. А вот наши с Хаят отцы обзавелись не только образованием, но и русскими жёнами. Вместе в Ленинграде фармакологию изучали, а потом создали ячейки общества, — он хлопнул себя по животу с таким звонким звуком, что Филипп невольно представил спелый арбуз. — А мы с Хаят — результат этого международного сотрудничества. — Он ещё и шутить умеет, — процедил Киркоров, но уголки его губ дрогнули. Тарек расхохотался, обнимая Хаят за плечи так естественно, будто делал это тысячу раз. — Мы с детства дружим — я её на качелях качал, когда ей пять было! Он потрепал Хаят по волосам, и она скривилась, но не отстранилась. Киркоров фыркнул, ощущая себя лишним в этой идиллической картине семейного счастья. Бесило, что этот добряк Тарек не пытался казаться круче, чем был — в отличие от него самого, вечно играющего роль. А ещё бесило, что в нём не было ни капли желчи. Разве можно быть таким… солнечным? Киркоров уже мысленно перебирал язвительные комментарии про ожирение и наследственный диабет, а этот увалень просто сиял, будто проглотил лампочку.