Нур Хаяти... Свет моей жизни

Киркоров вдруг оживился и потянулся к сумке, доставая из неё миниатюрные дорожные шахматы с фигурами из чёрного оникса и белого мрамора. — Я не часто играю, — признался Филипп, расставляя фигуры с преувеличенной серьёзностью, — но сегодня, кажется, самое время. Давай так: каждый ход — у нас есть право задать один вопрос. Если проиграешь — снимаешь одну вещь. Его взгляд скользнул по её рубашке и брюкам с хищным любопытством, но тут же смягчился, когда увидел её испуганное лицо. — Трусы снимать не заставлю, не бойся, — он рассмеялся, — если сама не захочешь. Хаят, всё ещё смущённая, взяла белую фигурку и покрутила её в пальцах. — А если ты проиграешь? — спросила она тихо, поднимая на него глаза. Киркоров усмехнулся, поправляя манжет рубашки: — Разденусь полностью, если надо. У меня тело — произведение искусства, мне не стыдно. Она сделала первый ход, отодвинув пешку на две клетки вперёд. — Твой вопрос, — напомнил Филипп, откидываясь в кресле. Хаят задумалась. — Что самое страшное ты сделал в жизни? Киркоров замер, его пальцы застыли над конём. — Ох, сразу в яблочко, — проворчал он, но тут же размял плечи и сделал вид, будто это его нисколько не трогает. — Человека убил. Ну, не совсем. Он передёрнулся, когда Хаят резко подняла на него глаза. — Ты же хотела самое страшное? Так вот — я спускался со сцены в Атлантик-Сити, оттолкнул охранника. Он упал, потом умер. Через пять лет. Он резко передвинул пешку, не глядя на доску. — Твой ход. Хаят молча взяла коня. Её пальцы дрожали, но голос был твёрд: — Ты сделал это специально? Филипп фыркнул: — Вот и второй вопрос подряд. Нечестно. Но она не улыбнулась в ответ — её глаза были серьёзны, почти суровы. Он откинулся на спинку кресла, ощущая, как голова пульсирует от этой внезапной откровенности. — Нет. Ну, может, немного. Но я не думал, что он умрёт. Его голос сорвался на последнем слове, и он резко схватил бокал, сделав глоток, будто пытаясь смыть этот привкус воспоминаний. Она передвинула фигуру коня, не сводя с него глаз. — А тебе было страшно, когда ты понял? Киркоров задумался, постукивая пальцами по чёрному королю. — Страшно? Да. Но не так, как ты думаешь. Он резко поставил бокал, и алкоголь расплескался по столику. — Мне было страшно, что кто-то узнает. Что это испортит карьеру. Я даже на похо… на похороны не поехал. Вот такая я сволочь. Меня оправдал суд, и я решил стереть это из памяти. Хаят неожиданно протянула руку и прикрыла его ладонь своей. Он вздрогнул, но не отстранился. — Ты сейчас мне это рассказал, — она смотрела ему в глаза, — значит, не стёр. Филипп усмехнулся и отвёл взгляд: — Я не забываю ничего, деточка. Просто предпочитаю не вспоминать. Не жить прошлым. Он умер — я жив. Вот и вся философия. Хаят перевела взгляд на шахматную доску, где игра только начиналась, но уже чувствовалось напряжение. — Раскольников тоже жил по своей философии, — пробормотала она, отпуская руку Киркорова, — но совесть не давала ему покоя. Киркоров резко закашлялся, словно подавился воздухом. — Опять Достоевский? Раскольников? Да ты издеваешься? — он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть невидимую маску. — Я не убивал старуху-процентщицу с топором. Я просто… оттолкнул человека. Ошибка, случайность. Несчастный случай. Он мешал мне на сцене. Я должен был выйти в зал к зрителям… Его голос звучал хрипло, пальцы нервно перебирали фигуры, он вдруг вспомнил, что совсем недавно точно так же оттолкнул охранника на концерте в «Крокусе», когда хотел побыстрее попасть за сцену с Каролиной, чтобы позажимать женщину на глазах у её испанского инструктора по йоге. Всё повторяется. Всё возвращается. Филипп не был тварью дрожащей. Он был право имеющим. Или нет? — Ты задала вопрос, теперь мой ход, — он схватил чёрного коня и резко передвинул его по диагонали, будто пытаясь отвлечься от её слов. Его пальцы слегка дрожали, оставляя влажные следы на чёрном ониксе. — Вот. Теперь я спрашиваю: почему ты вообще согласилась поехать со мной сюда? Хаят потянулась к ферзю, но остановилась, переведя взгляд с доски на лицо Киркорова. — Я не знаю, зачем согласилась, — её голос звучал искренне, почти испуганно этой искренностью. — Может, потому что я всю жизнь играю по правилам. Не курю, не пью, не занимаюсь сексом до свадьбы. А ты… ты будто из другого мира. И мне всегда было интересно, как это — быть частью чего-то запретного. Она сделала ход, но её глаза не отрывались от его лица. — А зачем ты пригласил меня? Филипп рассмеялся, поднося бокал к губам. Его смех был резким, почти неестественным — как будто он сам не понимал, почему смеётся. — Знаешь, Хаят, мне кажется, что мы оба знаем ответ на этот вопрос, — он откинулся в кресле, расстёгивая пуговицы на манжетах рубашки. — Ты мне интересна. Не так, как обычно интересны женщины или мужчины. Ты… другое. Я хотел бы заняться с тобой сексом, но мне даже увлекательнее вот так вот. Он указал пальцем на шахматную доску между ними. — Говорить о Достоевском и смерти. Это какая-то извращённая форма пене… пене… ну, как его… пенетрации души и тела. Вообще, мне стыдно признаться, но я не помню, когда в последний раз просто разговаривал с кем-то. Ну ладно, давай играть дальше. Мой ход. Он передвинул слона, не глядя на доску, и тут же задал вопрос: — Ты когда-нибудь хотела сбежать? Из Марракеша, из семьи, из этой… правильной жизни? Хаят задумалась, её пальцы скользили по шахматной фигуре, но не поднимали её. — Каждый день, — призналась она наконец. — Особенно когда отец говорит о свадьбе. Но я боюсь. Она сделала ход, и её глаза встретились с его. — А ты? Хотел когда-нибудь сбежать от славы? Киркоров резко закашлялся, будто вопрос застал его врасплох. — Каждый концерт для меня — это побег от самого себя, — выдохнул он, поправляя перстень на пальце. — Я хотел бы вечно стоять перед толпой, потому что только там я чувствую… ну, как бы тебе сказать… себя нужным, любимым. Для меня слава — это спасательный круг. Он сделал ход, явно торопясь сменить тему. — Твой вопрос, деточка: сколько парней у тебя было до Тарека? Хаят покраснела, но ответила чётко: — Ни одного. Я же говорила. Филипп закатил глаза: — Ну да, конечно, пиздёж. Тебе же почти тридцатник стукнул, а ты мне рассказываешь, что никого не было. Ну ладно, ладно, верю на слово. Он постучал пальцем по пешке, словно проверяя её прочность. — Предположим, ты правду сказала, и всю жизнь только с Тареком шпёхалась. Ну, ну… а сама-то хоть раз представляла, как это — с другим? Не со мной, не подумай, — он резко поднял руки, будто защищаясь от невидимого обвинения, — просто… ну, с кем-то, кто не твой жених? Хаят опустила глаза, её пальцы нервно сжимали фигуру ферзя. — Ты же сказал — один вопрос за ход, — прошептала она, но тут же добавила: — Но ты не понял. Я не «шпёхалась» с Тареком. Я не занимаюсь… этим… вообще ни с кем до свадьбы. Её щёки горели, но голос был твёрд. Киркоров замер, его брови поползли вверх — он не ожидал такого ответа. — Подожди. Дай сфотографирую, — он достал телефон с театральным вздохом, — последняя девственница королевства Марокко. Хочу запечатлеть момент. Она швырнула в него пешкой, и фигурка ударила ему в лоб. — Ай! — он притворно застонал, хватаясь за голову, но тут же рассмеялся. — Ну ладно, ладно, не буду фотографировать. Просто… ну, блин, это же смешно. Так не бывает. Он замолчал, увидев её лицо. Хаят сидела, сжав кулаки, её щёки пылали, но уже не от смущения — от гнева. — Это смешно? У нас так принято. Это свято. А у вас в России… — она вдруг замолчала, понимая, что говорит с человеком, для которого вообще ничего не было свято. Киркоров поднял руки в знак капитуляции: — Прости. Я не хотел обидеть. Просто… ну, не обычно. Даже петтинг считается грехом? Хаят отвернулась, поправляя волосы за ухо. — Не знаю, что это. Но если это связано с… сексом… то да. Филипп закашлялся, подавившись смехом. — Сейчас исправим пробел в образовании. Он потянулся к телефону. — Прости, но играть в шахматы уже невыносимо скучно. Его пальцы быстро мелькали по экрану, а Хаят сидела, скрестив руки, глядя на разбитую пешку у своих ног. — Ты думаешь, я отсталая? — спросила она тихо. Киркоров поднял глаза. — Да я сам отсталый, — он ухмыльнулся, показывая ей экран с определением петтинга. — Но ты хотя бы чистый лист. А на мне уже пробу ставить негде. Она прочитала текст, её брови поползли вверх, и вдруг она фыркнула: — Так это всё? Просто… трогать друг друга? Филипп закатил глаза: — Ну да, примерно. Но без проникновения. Как в шахматы играть без мата, понимаешь? Он усмехнулся своей же шутке, но Хаят только пожала плечами. — Значит зря я пешкой в тебя кинулась? Это же почти твой петтинг. Киркоров фыркнул, переворачивая телефон экраном вниз. — Деточка, ты слишком быстро учишься. Скоро меня перещеголяешь в похабных шуточках.

***

Максим ворвался в номер брата, хлопнув дверью так, что бутылки на мини-баре звякнули. Виталий лежал на кровати в одних трусах и чёрной кепке, с сигаретой в зубах, листая порно на телефоне. — Ну и рожа, — процедил он, увидев опухшее лицо близнеца. — Опять в соплях? Братан, что, в Москву всё-таки едем? — Ёб твою мать, Виталик, конечно, блять, едем. Я к Кире пришёл, а он меня даже на порог не пустил! — Максим швырнул свою кепку в угол номера, где она бесшумно шлёпнулась на ковёр. Его лицо было красным от злости и унижения, пальцы нервно дёргались, будто ища, за что ухватиться. — Он там с этой… с девкой, а мне — на хуй сказал идти, чемоданы собирать. Как будто я какая-то тварь, а не человек! Виталий лениво перевернулся на живот, выпуская дым сигареты в сторону кондиционера. — Пиздец, я не хочу в Москву, — пробормотал он, тыча пальцем в экран телефона. — Там холодно, дорого, и никто, без Фила, не даст тебе занюхать кокс в сортире ресторана. Он поднял глаза на брата, и вдруг его лицо расплылось в похабной ухмылке. — А ты групповуху ему предлагал? Может, у Бедросовича просто смена ориентации? Или он теперь только в пизду? Максим плюхнулся на кровать рядом, от чего Виталий зашипел — сигаретный пепел осыпался на простыню. — Бля, ну конечно предлагал групповуху! — он дёрнул телефон из рук брата и швырнул его в подушку. — Ты думаешь, я такой тупой? Он даже слушать не стал! Какую-то херню про книги заладил… Виталий сел, вытирая пепел с живота. Лицо его внезапно стало серьёзным — редкое для него выражение. — Братан, — он хлопнул Максима по плечу, — ты что, забыл про наш козырь? Помнишь, когда Фил только расстался с Муравьём, ну, этим своим фотографом-педиком? Киря вечеринку закатил, а мы снимали… там такое, что даже Панин бы обзавидовался. Он сунул руку под матрас, вытащив флешку на цепочке, словно трофей. — Тут не только групповухи. Тут он и с мужиками, и с бабами, и с чем-то, что даже я опознать не смог. Похоже на бутылку шампанского. Максим схватил флешку, его пальцы дрожали. — Бля, да он нас прибьёт! Это же… — он замолчал, осознавая масштаб. Виталий усмехнулся, затягиваясь сигаретой: — Батюшка Виссарион говорил — грех можно обратить во благо, если цель свята. А наша цель святее некуда — не дать Кире бросить нас в дерьмо. Или ты опять в эскорт-агентство захотел? Или гречку из пакетиков варить на кухне-студии? Максим закатил глаза: — Как раз из-за этой общины у нас и начались проблемы! Если бы мы, а точнее ты, не донатил все деньги на их «храм», Фил бы истерику не закатил. Он крутанул флешку на цепочке, будто рассматривая её впервые. — Но… — его пальцы вдруг сжали пластиковый прямоугольник так, что костяшки побелели. — Блять, ты прав. Он нас сейчас выкинет, как отработанный презерватив. И будет ещё и эту девку трахать, пока мы будем грести дерьмо в Москве, если повезёт. Виталий хлопнул себя по ляжке, издав победный хрип: — Значит план такой — он же сейчас будет снимать клип? Бро, это же идеально! Мы улетим в Москву, пришлём ему одно фото с флешки… скажем, где он с этим мужиком в позе «собачки»… и типа: «Бедросович, выбирай — или мы сливаем всё в тг канал, или ты берёшь нас на пожизненное содержание». Ну и плюс проценты за моральный ущерб. Он сунул сигарету в угол рта и развёл руками, будто представляя заголовки таблоидов. Максим моргнул, его нижняя губа подрагивала: — А если он сразу в полицию? Или своих мужиков-киллеров пришлёт? Виталий плюнул окурок в стакан с остатками чего-то алкогольного — шипение было похоже на его смех. — Братан, ты его пять лет знаешь! Он же панически боится скандалов. Помнишь, как заставил всех подписать договор о неразглашении перед тем банкетом на днюху? Да он скорее отдаст последние шмотки от «Гуччи», чем рискнёт карьерой. Он щёлкнул пальцами перед лицом Макса. — А про мужиков — это ты сериалов пересмотрел, бро. Киря хоть и сволочь, но не мафиози. Он просто… испугается. Пошли лучше на балкон — покурим, а там решим, какое фото отправим первым. —Не, брат, я лучше сейчас подходик сделаю, — Максим резко встал, отбрасывая флешку на кровать, и принялся отжиматься на полу номера, — Голову нужно прочистить.