Нур Хаяти... Свет моей жизни

— Ну что, раз к шахматам интерес потерян… — Киркоров потянулся к барной стойке, доставая длинную деревянную шкатулку. — Может, перейдём к более благородному занятию? Он щёлкнул замком с театральным жестом, открывая ряд тёмных сигар с золотыми кольцами. — Сразу как приехал — был в бутике La Casa del Habano — купил на пробу. Думал, с Максимом… — он резко оборвал себя, проводя пальцем по гладкой поверхности табачного листа. — Но теперь хочу разделить с тобой. Ты же не откажешься? Хаят приподняла бровь со шрамом. — Это второй раз в моей жизни, когда я курю. Первый был с тобой же сегодня утром. Киркоров рассмеялся, отрезая кончик сигары ножом с гравировкой в виде крыльев бабочки. — Я люблю во всём быть первым, деточка. А уж особенно портить хороших девочек из института благородных девиц. Он прикурил сигару, медленно затягиваясь до тех пор, пока кончик не заалел, как закат за окном. Он протянул ей гавану, Хаят медленно взяла её пальцами, как будто держала что-то хрупкое и ценное. — Romeo y Julieta? — прочитала она золотую надпись на обёртке, и её губы растянулись в улыбке. — Как у Шекспира. Ты специально выбрал такие? Киркоров выпустил дым, следя за тем, как он клубится в воздухе, смешиваясь с запахом кожи и дорогого парфюма. — Какой символизм, — протянул он, с насмешливой интонацией выворачивая слово наизнанку. — Нет, я выбрал их потому, что они длинные и толстые, как мой… Он нарочно замолчал, наблюдая, как Хаят морщится, но тут же расслабляется — она уже привыкла к его провокациям. Киркоров не закончил предложение, развлекая себя мыслями, какое конкретно слово подставит в конец эта девушка. — Затягивайся глубже, — он подался вперёд, поправляя её пальцы. — Иначе будет горечь, а не вкус. Кубинцы знают толк в удовольствии, эти сигары выдерживают в кедровых ящиках, пока они не станут… ну, как я — сложными и дорогими. Тут целый букет — древесина, шоколад… чувствуешь? Хаят кашлянула, но сделала ещё одну затяжку, уже увереннее. — Нет, не чувствую. Но я читала «Ромео и Джульетта» в университете, — сказала она, передавая сигару обратно. — А я ещё в школе, как давно это было, — Киркоров провёл пальцами по золотому кольцу на сигаре, будто проверяя его подлинность. — Шекспир написал трагедию любви. Любви, которую не принимает общество… Знаешь почему? Потому что он сам любил мужчин. А общество такое не прощает — ни тогда, ни сейчас. Его голос звучал почти равнодушно, но в уголках глаз дрожала едва уловимая горечь. — Он был женат, детей наделал, чтобы обществу угодить… А сонеты всё равно писал юношам. Люди всегда будут ненавидеть то, чего не понимают. Дым вился между ними, как невидимая преграда. Хаят поджала губы, внимательно изучая его лицо. — Я всегда буду Шекспиром в своём роде, — произнёс Киркоров, медленно выпуская кольца в сторону потолка. — Кричать о вечной любви к бывшей на всю страну, чтобы никто не догадался, что я делаю с мужчинами по ночам, какую часть своей жизни я им посвящаю. Его голос прозвучал с горечью, и он резко повернулся к барной стойке, наливая себе ещё виски. — Вот только в отличие от Шекспира, мне не дадут спокойно сдохнуть в своём Стратфорде. Сначала растерзают на потеху публике, а потом уж разрешат умереть. Тебе налить ещё? Хаят покачала головой, но он всё равно плеснул ей немного в бокал. — Пей медленно, — пробурчал он, — иначе отправишься в рай неземной раньше времени. Ты же уже все запретные удовольствия за один день решила перепробовать. Вот и слушайся дедушку. Она пригубила виски, морщась от горечи, но тут же закусила нижнюю губу. — Ты меня осуждаешь? — спросила девушка, глядя на сигару, которая медленно тлела между его пальцами. — За что? — Киркоров усмехнулся, выпуская дым колечками. — Я никого не осуждаю. Я сам прошёл через всё — от греха до покаяния. Мне ли судить? Хаят провела пальцем по краю бокала. — Завтра пост начинается, — сказала она неожиданно, — может, это знак? Мне пора прекращать. Киркоров фыркнул, выпуская дым в сторону: — Прекращай, если хочешь. Я не разбираюсь в вашей религии, я и свою-то плохо знаю. Но если захочешь сегодня на полную катушку… Он сделал паузу, поймав её взгляд. — Предупреди за полчасика, я хоть таблеточку проглочу. Я в вашей местной аптеке купил. Он полез в тумбочку и вытащил пачку с синим логотипом «Erector», держа её между пальцев как сигарету. — Вот. Здесь оставлю, на всякий случай. Хаят выпрямилась на диване, будто её ударило током. — Не надо никаких таблеточек, — её голос прозвучал резко, почти по-детски обиженно. Она резко отодвинулась от Киркорова, прижимая руки к груди, словно защищаясь. — Я не собираюсь… я не такая! Филипп застыл с пачкой в воздухе, затем медленно опустил её на тумбочку, придавив сигарным ножом. — Не такая, — повторил он с плохо скрываемой насмешкой. — Я жду трамвая. Сколько раз я это слышал. Его взгляд скользнул по её сжатым рукам, дрожащим коленям, губам, покусанным до красноты. — Я человек практичный, деточка. Поэтому сразу предупреждаю, что у меня стоит плохо. Видишь ли, я уже не мальчик, да и бухло своё дело делает. Он откинулся на спинку дивана, выпуская дым в потолок. — Поэтому не пугайся синей коробочки. Просто скажи дяде, когда выпить и всё. Хаят резко встала, почти опрокинув бокал. — Филипп, я не буду с тобой спать, — её голос дрожал, но глаза горели. — Я ни с кем не спала. И с тобой тоже не буду. Киркоров медленно затушил сигару, следя за тем, как её пепел осыпается в хрустальную пепельницу. — Это ты пока так думаешь, — проворчал он, откидываясь на спинку дивана. — Но знаешь, что самое забавное? Ты уже нарушила все свои правила за один день. Алкоголь, сигареты, сидишь с мужчиной в одном номере… Ай-яй-яй. Он приподнял бокал, глядя на неё через янтарную жидкость. Почему бы нам просто не переспать? Я бы по-джентльменски тебя дефлорировал. У меня и опыт имеется, — заржал Киркоров, глядя, как Хаят вздрагивает от слова "дефлорация". — Один грех тянет за собой другой, как по цепочке. А запретный плод, деточка, он ведь всегда сладкий. Особенно когда пробуешь его впервые. Хаят скрестила руки на груди, но не ушла. Она стояла, будто прикованная к месту его голосом, низким и вкрадчивым, как шёпот в тёмном переулке. — Я не… — попытки возразить застревали в горле. Киркоров поднялся с дивана, медленно приближаясь к ней, как лев к антилопе у водопоя. Она отступила на шаг, спина упёрлась в резную дверь шкафа. — Боишься? — он наклонился, дыхание пахло табаком и дорогим виски. — Я же не кусаюсь. По крайней мере, не сразу. Она зажмурилась, когда его пальцы коснулись её щеки, но он лишь смахнул упавшую ресницу и рассмеялся — глухо, с хрипотцой. — Боже, да расслабься ты, я же сказал — насиловать никого не буду. Не хочешь — не надо. Я, вообще, спать уже хочу. Он швырнул телефон на кровать и плюхнулся на матрас, закинув руки за голову. — Ну? Чего стоишь? Раздевайся, ложись. Киркоров заржал, глядя на её покрасневшее лицо. — Шучу. Спи в том, в чём пришла, если хочешь. Только одеяло у меня не забирай, я по ночам мёрзну. Хаят не двигалась. Её ноги будто вросли в пол, а руки нервно теребили край рубашки. — Ты… серьёзно? — голос сорвался на фальцет. Киркоров, уже расположившийся на кровати, лениво поднял бровь: — Про одеяло? Да, у меня после сорока пяти кровообращение ни к чёрту. Он потянулся к тумбочке, доставая пачку чипсов, и с хрустом вскрыл упаковку зубами. — Не смотри так, будто я предложил тебе прыгнуть с парашютом. Просто поспим. Буквально. Мне лень тебя уламывать или домой провожать. Девушка медленно провела языком по пересохшим губам. В горле першило от дыма и алкоголя. — Мой отец… — начала она, но Филипп перебил с набитым ртом: — Твой отец сегодня я. И я говорю — ложись. Марш под одеяло. Он швырнул в неё подушку, которая мягко приземлилась у её ног. Хаят наклонилась, поднимая её, гипнотически медленным движением, будто подбирала бомбу замедленного действия. — Я не могу так просто… — её голос дрогнул, когда она обнаружила, что держит подушку обеими руками — защитный барьер между ними. Киркоров хрустнул чипсом, наблюдая, как её пальцы впиваются в ткань. — Так просто — что? Лечь рядом? А что сложного-то? Он развалился на спине, закинув ноги на спинку дивана в позе перевёрнутого жука. — Я же сказал — просто спать. Или ты думаешь, я не смогу себя контролировать? Я же уже объяснял — технические трудности. Он указал пальцем на синюю упаковку таблеток, подмигнув. Она всё ещё стояла, сжав подушку, будто это могло защитить её от его слов, от его взгляда, от самой этой абсурдной ситуации. — Блин, Хаят, ну сколько можно? Я устал, у меня завтра с утра съёмки, а ты тут стоишь, как статуя Свободы, — Киркоров вздохнул, переворачиваясь на бок и подпирая голову рукой. Его пальцы барабанили по простыне, выстукивая нервный ритм. — Папе своему напиши, что у подруги осталась. Или с птицами на ферме ночуешь. И ложись уже давай. Он ухмыльнулся, наблюдая, как её глаза метались между дверью и кроватью. Хаят вдруг резко выдохнула, как будто принимая самое глупое решение в своей жизни, и швырнула подушку обратно на кровать. — Ладно. Но если ты хотя бы пошевелишься в мою сторону — я выцарапаю тебе глаза. Киркоров рассмеялся, перекатываясь на спину и закидывая руки за голову. — Обещаю — буду лежать как труп. Хотя… Он приподнялся на локте, когда она неуверенно подошла к краю кровати. — Если вдруг мне станет плохо ночью — разбуди. У меня апноэ, иногда забываю дышать. Особенно после алкоголя и стресса. Хаят застыла на месте, глядя на него с ужасом. — Это шутка? — прошептала она. Филипп зевнул, потягиваясь так, что его рубашка задралась, обнажая плоский живот с татуировками. — Какая разница? Всё равно спать будешь как убитая после этого виски. Она медленно опустилась на край матраса, сидя так, будто кровать была набита иголками. Киркоров повернулся к ней спиной, демонстративно натянув одеяло до подбородка. — Спокойной ночи, принцесса, — пробормотал он, и через мгновение его дыхание стало ровным и глубоким. Хаят сидела неподвижно, прислушиваясь к каждому шороху. В голове крутились обрывки сегодняшних событий: разоблачение семьи Тарека, странная исповедь Киркорова, этот неожиданный поцелуй… Она машинально коснулась губ пальцами. — Ты… вообще не такой, каким кажешься, — прошептала Хаят, глядя на его спину. Киркоров не ответил, но его плечо слегка дёрнулось — либо от смешка, либо от зевка. Она медленно легла на край кровати, не снимая даже сандалий, словно в любой момент готовая сорваться в бегство. Одеяло она не трогала — предпочла свернуться калачиком, прижав колени к груди. — Я бы Лиром хотел быть… — его голос прозвучал внезапно, густо, будто сквозь сон. — Из Шекспира. Не Ромео, не Гамлетом… Королём Лиром. Чтобы в финале орать на ветер и понимать, что всё — тлен. Хаят приподнялась на локте, разглядывая профиль Киркорова в полутьме. Его лицо в тени казалось древним, как будто высеченным из камня тысячелетия назад. — Ты, кстати, похож на Лира, — прошептала она, чувствуя глупую потребность говорить вполголоса, будто в спальне стоял гроб с покойником. Киркоров хрипло рассмеялся, не открывая глаз: — Спасибо, деточка. Значит, и мне когда-нибудь светит сойти с ума и умереть в забвении. Его пальцы скользнули по простыне, чертя невидимые узоры. Хаят медленно достала телефон, свет экрана осветил её сжатые губы. Она набрала брату: «Остаюсь у Лейлы. Не жди.» Палец замер над кнопкой отправки — ложь горчила на языке, но правда казалась невозможной.