Разрушенный дом

Глядя в спину моего друга, что уже мысленно был не здесь, и уже двигался к иным горизонтам, я замедлил шаг. Идея, ударившая мне в голову, была вроде бы спонтанной, но на самом деле кружила в мыслях с той самой минуты, как кудри Холмса превратились в змеек. Смешно! Даже мысленно я не говорил «змей» и уже любил каждую из них. А особенно ту, с правого виска, что получила поцелуй с свой приплюснутый носик. Поцелуй… Да, надо признать, для меня это не было чем-то невероятным. Если бы я мог, если бы я только осмелился, я целовал бы своего Холмса. Я целовал бы костяшки его рук, выражая своё восхищение, утешая, после сложных дел. Целовал бы сами длинные пальцы, что творили магию на моих глазах, хотя волшебником Холмс не был. Целовал бы его шею, тонкие ключицы. Можно было бы мечтать дальше, но сейчас я перечислил только те части тела, что приличия позволяли мне увидеть… Ну а если бы размечтаться, то и его нос, который многие мои знакомые признают слишком длинным — что они могу понимать в истинной красоте и утончённости! Скулы, острые, бледные, невероятно аристократические в моих глазах. И, конечно же, губы. Выражая свою любовь. Да, я любил его. Полюбил за эти годы, почему не признать это хотя бы самому себе. И сдерживался я не потому, что думал, что мои чувства не взаимны. Нет. Во взаимности я был уверен. Я же не дурак и не слепой. Про Холмса принято думать, что он только холодный разум без эмоций. И в таком мнении о нём есть моя вина. А точнее, моих рассказов. Таким я изображаю его, наверное потому… Потому что живую, дышащую, чувственную часть его натуры я хочу оставить при себе. Для себя. Только для себя, такой вот я эгоист. Что он относится ко мне достаточно нежно, я вижу и понимаю в его интонациях, его взглядах. Ни с кем больше он не говорит так, как со мной. И нет, я не придумал себе это. Когда мы остаёмся одни, даже дыхание его меняется. А я, в своё время, прочёл достаточно романов о любви, чтобы не суметь прочитать её в его глазах, голосе и жестах. Жестах… Мы касаемся друг друга. Постоянно. Когда одни, разумеется. Касаемся так, как никогда не делают даже самые лучшие друзья среди воспитанных и сдержанных английский джентльменов. Его пальцы регулярно оглаживают мои ладони, пальцы, запястья. Иногда даже спину, лопатки и… бёдра. И он видит и знает, что я не отхожу, что я улыбаюсь в эти минуты. Я доволен и счастлив от этих крох физического контакта. И его тело тоже обласкано мной практически полностью. Сквозь одежду, правда, но тем не менее. Сколько раз мы обнимали друг друга, вжимались друг в друга, лежали друг на друге, когда иначе было не спрятаться, выслеживая преступника? Сколько раз он помогал мне с одеждой, разглаживая лацканы, проводя по груди и плечам, чуть улыбаясь при этом? Нужно ли это было одежде, или это нужно было нам? Сколько раз он касался меня, утешая или же поддерживая? Не только тела касался он в эти моменты, а души. И сколько раз касался его души я? Холмс — единственный человек на этой земле, которому позволены такие вольности. Едва ли я стану обниматься ещё хоть с кем-нибудь. Но я не иду дальше. Да, в нашей паре, наверное, первый шаг должен сделать я, ведь именно я начал это. Сначала просто садясь и вставая чуть ближе, приучая его в своём присутствии в его личном пространстве. И очень хорошо помню день, когда впервые положил ладонь на его запястье. Он не вздрогнул тогда, и не стал смотреть на меня с удивлением. Он ждал и хотел этого. Но не смел просить даже намёками. Мы оба хотели стать ближе друг к другу. И оба боялись сойтись ещё ближе. Потому что тогда этого будет уже не скрыть. И это погубит нас. Я отошёл от мысли в своих раздумьях. Я был уверен, что сейчас, из-за этих змей на голове и невозможности снова стать собой, Холмс чувствует себя отдалённым от меня, как никогда ранее. Я же в любую минуту могу вернуться обратно, в обычный, магловский Лондон, а он уже нет. И я… я решился на эту странную глупость, шалость, не знаю, как это вернее назвать. А ещё я хотел заставить его улыбнуться. Рассмеяться. Кто слышал бы его смех, признал бы, что это самый прекрасный звук на свете. Уступающий, разве что, его скрипке. — Я вернусь в магазин на минуту! — крикнул я. Холмс и мистер Невилл Лонгботтом остановились и оба обернулись. Оба с одинаковым удивлением на лицах. Я же, убедившись, что оба остановились и ждут, снова открыл дверь в «Всевозможные волшебные вредилки». Оказалось, что Джордж Уизли так и стоит у выхода, никуда не ушёл. Будто знал, что мы ещё не закончили. Я как мог изложил ему свою просьбу, непривычным для себя образом, путаясь в словах. Обычно, я довольно складно излагаю свои мысли. Я же привык записывать их, строя предложения, но тут… Ладно, неважно. Он хорошо понял меня. Кивнул, вроде даже улыбнулся, отвернулся, пошарил по одной из полок, и вручил мне бумажную упаковку в виде бумажной пирамидки, с ленточками-завязками сверху. Я вытащил из кармана деньги, и тут осознал, что все магические, все эти кнаты, сикли и галеоны, находятся у Холмса. А идти и просить у него на эту покупку, мне не хотелось. На моё счастье Джордж взял из моих рук монету, едва ли соответствующую цене на товар, скорее всего она понравилась ему, потому что была самой новой и пока ещё блестящей, и кивнул мне. Продано! Ладно же. — А зеркало у вас тут есть? Джордж хмыкнул и с помощью каких-то слов, чуть похожих на латынь, и взмаха палочки, которую он вытащил то ли из кармана, то ли из-за пояса, превратил в зеркало ближайшую к нам вазу. Очень любезно с его стороны, что на уровне моих глаз, а не своей головы. Я вздохнул. Глянул на себя в отражении, на Джорджа, что ободряюще улыбнулся мне, и развязал ленточки. Я не успел понять, что там было внутри. Что-то похожее на три блестящих гладких камушка. Один овальный, другой похожий на каплю, и третий я не успел рассмотреть. Мне в лицо ударил дым, что окутал мою голову, вынудив закашляться. А когда я снова сумел посмотреть на себя, со мной произошли удивительные метаморфозы. Мои волосы, которые я привык всю жизнь видеть гладкими и светлыми, практически пшеничными, превратились в мячик из пружинистых рыжих кудряшек! Я сам расхохотался, глядя на то, во что превратила меня всего лишь смена причёски. И усы… Моя гордость, всегда аккуратно причёсанные и ухоженные, тоже не минули этой же участи. Теперь у меня под носом буйно топорщились рыжие колечки. Сквозь зеркало я видел, что Джордж тоже улыбается. Ну что ж, раз моя выходка подняла настроение и ему, надеюсь, с Холмсом тоже поможет. — Спасибо! — я даже руку протяну ему, пожать. — Инструкция на дне коробочки, — сказал Джордж, мужественно борясь со смехом, но улыбка побеждала. — Пройти должно само через несколько дней. До этого срока, никак и ничем не отменить. По крайней мере, мы с Фредом… — тут вышла пауза, заминка, судорожный глоток — способа не нашли. Я молча пожал ему ладонь снова. — Фред… это ваш?.. — Брат. Близнец. Погиб в недавней магической войне. Этот магазин мы открывали вместе. И вместе придумали всё, что тут есть. Я до сих пор не могу осознать, что никогда больше не увижу его. Не поговорю с ним. Что мы больше не посмеёмся и ничего не изобретём вместе… Я мог только сильнее пожать руку юному волшебнику. Я знал, что никакие слова не могут тут утешить. И с ужасом подумал, что будет со мной, если вдруг Холмс… нет, я даже думать об этом не хотел. Только не он. Я захотел увидеть его вот сейчас же, немедленно. Убедиться, что он в порядке. — Ещё раз повторю… я очень соболезную вашей утрате. Джордж кивнул, и мы распрощались. Я двинулся на выход, а он — обратно за прилавок своего магазина. Сначала, вернув вазе её прежний вид. Выйдя на улицу второй раз, я будто живой воды глотнул. Воздух, солнце, а главное — Холмс. Живой, здоровый, дышащий, не отнятый пока у меня. Надо сказать, увидев мой новый облик, он не рассмеялся. Наверное, он даже не сразу меня узнал, только когда я подошёл совсем близко, он не удержался от возгласа: — Что вы с собой сделали, Уотсон?! — и даже руками всплеснул. — Это сложно объяснить, дорогой друг, — сказал я, засовывая упаковку в карман. — Я не хотел, чтобы магические метаморфозы приходилось нести вам одному. Хотел разделить с вами это бремя. И чуть поднять настроение. Смешно же получилось, не находите? — Смешно, это не самое подходящее слово… — выдохнул он, явно пытаясь вернуть себе самообладание. — Хорошо. Раз вам так хочется… — он посмотрел на магазин за моим плечом. — И как надолго этот эффект останется? Или, как его убрать? — На несколько дней, — беззаботно ответил я, сжимая в кармане упаковку. Почитаю что там, в ближайшую паузу. — У вас будут змейки, у меня эти кудряшки, — я улыбался, чрезвычайно довольный собой. Я видел, что первый шок и удивление проходят, и мой друг не может сдержать улыбки, глядя на меня. — Вы похожи на клоуна, — признал Холмс, тщетно пытаясь сдержать фырканье. А потом его улыбка стала шире, отразилась в глазах и на всём его лице и … и он засмеялся. Я же стоял, улыбался, и ловил этот редкий миг его чистой радости. Я бы на всю жизнь на эти кудри согласился, лишь бы он так смеялся. Невилл Лонгботтом, которого я всё это время обделял своим вниманием, не засмеялся и не улыбнулся, надо сказать. Должно быть, он был просто шокирован и не понимал, ради чего я решился так себя изуродовать. Хм. Изменить. Его лицо отражало разве что шок и удивление. Ну да ладно, это делалось не ради него, а с Холмсом я нужного эффекта достиг. — Мы готовы двигаться дальше по пути разгадки тайны смерти четы Поттеров, — сказал я Лонгботтому. — Ведите нас. Где мы можем найти леди Полумну Лавгут?